Дѣло Кованько.

Дѣло Кованько и др.,

обв. въ подлогѣ.

16-го октября 1871 г. крестьяне Богодуховскаго уѣзда Дядичко и Воробьевъ подали прокурору Харьковскаго окружнаго суда заявленіе, что заключенное ими съ помѣщикомъ Даніиломъ Николаевичемъ Кованько условіе, за неиспол­неніе котораго, по рѣшенію мирового судьи, продано ихъ имущество, подложно.

31-го мая того же года, по порученію Кованько, съ 13 крестьянами Тара­совской волости Borojj^rxoBcκaro уѣзда былъ заключенъ письменный договоръ о наймѣ игъ на работы на селитреный заводъ Кованько. Согласно этому до­говору крестьяне обязались за 7 руб. въ мѣсяцъ работать на заводѣ. Условія работы были довольно суровы, межд>^г тѣмъ какъ за самыя незначительныя несоблюденія договора нанявшіеся крестьяне подвергались штрафу по 50 руб. каждый.

Договоръ этотъ былъ подписанъ не самими вступившими въ договоръ кре­стьянами, оказавшимися грамотными, а третьимъ лицомъ якобы за неграмот­ностью договаривающихся. Нанятые на работу крестьяне утверждали, что заклю­чавшій съ ними договоръ управляющій Кованько Полтарацкій условій договора имъ не прочиталъ и что грамотнымъ крестьянамъ его для подписи не давали. Подписи неграмотныхъ засвидѣтельствованы и завѣдомость для крестьянъ усло­вій договора ранѣе его подписанія удостовѣрена подписью Д. Н. Писарева.

Въ самомъ договорѣ имѣются приписки, сдѣланныя, очевидно, позднѣе его составленія. Подлинный договоръ не во всѣхъ частяхъ соотвѣтствуетъ копіи.

Все это указывало, по мнѣнію обвиненія, на то, что Кованькѣ не могло не быть извѣстнымъ, что въ договоръ включены условія, нанимающимъ крестья­намъ неизвѣстныя, что подписи на договорѣ сдѣланы и удостовѣрены помимо ихъ желанія и что, слѣдовательно, договоръ подложенъ.

Тѣмъ не менѣе Кованько, за неисполненіе крестьянами принятыхъ ими по договору условій, предъявилъ его у мирового судьи ко взысканію.

Тогда крестьяне заявили о подложности договора.

Единственный бывшій при заключеніи договора свидѣтель удостовѣрилъ,

что Полтарацкій крестьянамъ условія не читалъ и что грамотнымъ его для под­писи не давалъ.

Въ виду этого Д. Н. Кованько, П. Н. Полтарацкій и Д. М. Писаревъ были преданы Харьковскому окружному суду съ участіемъ присяжныхъ засѣда­телей.

Дѣло о нихъ слушалось въ засѣданіи Харьковскаго окружнаго суда въ г. Богодуховѣ 28 и 29 сентября 1876 г. •

Предсѣдательствовалъ тов. пред, суда Полуботько. Обвинялъ тов. прок. Завадовскій. Защищали: Кованько—Ф. Н. Плевако, Полтарацкаго и Писарева— пом. прис. пов. Кнейстъ.

Первымъ на рѣшеніе присяжныхъ засѣдателей былъ поставленъ вопросъ: доказано ли, что въ договоръ отъ 31-го мая 1871 г. были сдѣланы за безгра­мотныхъ крестьянъ, 'помимо ихъ воли, подписи и включены имъ неизвѣстныя условія. • .

На этотъ вопросъ прис. засѣд. отвѣтили отрицательно.

Судъ призналъ всѣхъ подсудимыхъ оправданными по суду.

Рѣчь въ защиту обвиняемаго Кованько.

Г.г. присяжные засѣдатели!

Прежде чѣмъ рѣшить дѣло, вамъ еще нужно выслушать одного человѣка, который скажетъ въ пользу того, изъ-за кого вы на судъ пришли,—за Д. Н. Кованько,

Говорить за него буду я, потому что онъ избралъ меня своимъ защитникомъ.

Защищая его, г.г. присяжные засѣдатели, я прошу извиненія за то, что я, быть можетъ, не вездѣ буду говорить понятно на тотъ говоръ, которымъ говорите вы.

Но постарайтесь повнимательнѣе отнестись къ моему слову. Го­ворить я буду не скоро. Вы увидите, что я изъ дѣла извлеку такія данныя, которыя для него нужны, которыя помогутъ вамъ разрѣшить правильно то дѣло, разрѣшить которое вы призваны.

Для Д.

Между тѣмъ Д. Н. Кованько душою и сердцемъ завѣряетъ, что обвиненіе, которое противъ него направлено,—напрасное обвиненіе;

онъ отъ души и сердца завѣряетъ, что ему, какъ человѣку богатому, у котораго домъ полонъ всякаго добра, чужими крохами—особенно такою малостью, какъ крестьянское добро,—поживиться или взять его себѣ, мараться не слѣдовало.

Онъ роду-племени своего не замаралъ. А въ его родѣ-племени, которое живетъ въ этой мѣстности, никогда слыхомъ не слыхано, чтобы кто-нибудь изъ Кованекъ занимался тѣмъ, чтобы, вмѣсто того, чтобы свое беречь брать чужое, брать такимъ сквернымъ спосо­бомъ, который называется подлогомъ.

Разрѣшая это дѣло, я прошу васъ задать себѣ нѣсколько вопро­совъ изъ своей собственной среды, изъ своей собственной жизни.

У васъ въ деревнѣ люди простые живутъ. Но и въ деревнѣ у васъ есть люди разные: есть старшины, есть сельскіе старосты, есть люди простые.

Если, бывало, случится у васъ въ деревнѣ какое-нибудь горе,— напримѣръ, пропадетъ много денегъ въ церкви, у сборщика податей и проч.,—тутъ вы размышляете: кто больше могъ покорыстоваться? И свои размышленія на счетъ всѣхъ держите: іооо р., іо.ооо р. — всякъ можетъ покорыстоваться. А если вамъ скажутъ, что въ деревнѣ ку­рица пропала, вѣдь кто же о волостномъ старшинѣ подумаетъ, по­тому—не по его карману такою малостью себя марать, —онъ посо­вѣстится, а скорѣе подумаютъ: это сдѣлалъ какой-нибудь пьяница- бобыль.

Такъ же точно это бываетъ вездѣ. Посмотрите на дѣло, которое мы разбираемъ, кого въ немъ обвиняютъ?

Говорятъ, что по условію' недѣйствительному продано имущество крестьянъ за 40—50 руб. и что этими 40—50 р. покорыствовался Д. Н. Кованько, который живетъ здѣсь, между вами, котораго обширныя имѣнія всѣмъ извѣстны.

Я думаю, что этому человѣку не по мѣрѣ то дѣло, которое ему приписываютъ: совершать подлогъ легче человѣку бѣдному.

Кто бы могъ это сдѣлать? Человѣкъ запутавшійся, или тотъ, у ко­тораго нѣтъ ничего!

У Д. Н. Кованько все цѣло, по другимъ людямъ не разнесено, не разметано.

Но разъ его обвиняютъ, надобно посмотрѣть, что противъ него собрали люди...

Привести сюда и посадить всякаго можно. Но нужно собрать та­кія свѣдѣнія, чтобы сказать: виноватъ! А если не соберете такихъ свѣдѣній, скажите: онъ невиновенъ!

Разберемъ это дѣло.

Вы слышали здѣсь разные толки: одни говорятъ, что условіе это нехорошее, другіе говорятъ, что оно совсѣмъ хорошее. Само собою разумѣется, что, если это условіе хорошее, написано какъ слѣдуетъ, если оно дѣйствительно было заключено управляющимъ Д. В. Кованько, Полторацкимъ, съ рабочими, то тутъ всѣ непричемъ.

Но я, защищая Д. Н. Кованько, долженъ разсмотрѣть, что такое собрали г. прокуроръ и та Палата, которая предала его суду, чтобы сказать, что онъ въ этомъ условіи принималъ участіе.

У Д. Н. Кованько имѣніе большое, какъ я сказалъ, и состоитъ оно изъ трехъ частей. Въ этомъ существенное упущеніе прокурор­скаго надзора. Прокурорскій надзоръ, повидимому, думаетъ, что у Д. Н. Кованько только крѣпостное хозяйство и селитреный заводъ, въ которомъ работаетъ 20 рабочихъ.

Между тѣмъ его большое имѣніе состоитъ изъ запашки десятинъ въ боо и изъ большого винокуреннаго завода. Рабочихъ у него не зо, а 200 человѣкъ: на селитреномъ, на винокуренномъ заводахъ, да, можетъ быть, есть люди дворовые. И выходитъ, что Д. Н. Ко­ванько долженъ былъ каждый годъ заключать не 15 условій, а іоо или 150..

Это дѣло ведетъ у него, какъ у всякаго богатаго барина, контора. Самому барину дойти до всего нельзя. А если бы онъ доходилъ до всего, зачѣмъ держать управляющаго? Онъ отдаетъ приказъ: хочу, чтобы такое-то дѣло шло; хочу, чтобы рабочихъ наняли съ неустой­кой, потому что люди часто обманываютъ.

Въ этомъ видѣ расказываетъ ’секретарь и писарь Д. Н. Кованько, которые хорошо знаютъ его хозяйство.

Вотъ, по ихъ словамъ, дѣло было такъ: Д. Н. Кованько приго­товляетъ общую форму условія, по которому нужно нанимать рабо­чихъ, указываетъ цѣну, количество неустойки за прогулъ и общую неустойку такимъ рабочимъ, которые нанимаются, денежки возьмутъ, да при первомъ удобномъ случаѣ и уйдутъ, и не хотятъ работать.

Когда Д. Н. Кованько принесутъ такое условіе, онъ знаетъ, что рабочіе работаютъ, онъ вѣритъ, что такое условіе, значитъ, принято. Ему тѣмъ болѣе слѣдовало этому вѣрить, что у него всѣ рабочіе

жили по такимъ условіямъ. Никто не бѣгалъ, никто не кричалъ, чтобы эти условія заключались фальшиво.

Условія эти хранились въ его канцеляріи, которою управлялъ се­кретарь. Въ свое время подавались ему эти условія. По всѣмъ этимъ условіямъ въ свое время деньги платятся, хранитель съѣстныхъ при­пасовъ отпускаетъ припасы по договору, и никогда никого разговора не было.

Подали въ свое время ему и это условіе.

Посмотрите на него: чѣмъ оно разнится отъ другихъ? что могло навести его на мысль, что это условіе недѣйствительно?

Вотъ если бы ему подали условіе, что всѣ рабочіе по 7 р. полу­чаютъ, а нашлись такіе, которые по рублю получаютъ, — вотъ тогда Д. Н. Кованько надо было обратить вниманіе, что рубль берутъ, тогда ему должна притти мысль, что здѣсь что-то нечисто.

Но ему приносятъ условіе,—онъ видитъ: жалованье даютъ 7 руб., дороже на 50 к. противъ другихъ, потому что и у другихъ такая неустойка: кто живетъ ближе,— съ того 25 р. неустойки, кто дальше,— съ того берутъ больше неустойки.

Вотъ какъ велось дѣло.

Такимъ образомъ, какъ бы условіе ни совершалось, но Д. Н. Ко­ванько, когда ему было подано это условіе, ничего изъ этого вы­вести не могъ.

Потомъ ему докладываетъ управляющій: „Вотъ, баринъ, изъ числа нанятыхъ рабочихъ нѣкоторые уходятъ"... „Какъ уходятъ? вѣдь они нанимались на срокъ, по Косьму-Демьяна?"

. „Но они уходятъ и задатки забрали съ васъ по 5 р.“.

Очевидно, ничего подобнаго у него никогда не случалось: всѣ ра­бочіе доживали сроки, никогда мировому никто не жаловался. Значитъ, онъ давалъ харчи хорошіе, значитъ, жалованье выдавалъ во-время.

Онъ говоритъ: „надо взыскать, надо подать мировому судьѣ!"

Ему приносятъ условіе, онъ его читаетъ...

Вотъ тутъ, говорятъ, онъ долженъ былъ догадаться, что это усло­віе—фальшивое, потому что въ немъ Дядичко значился неграмот­нымъ, а въ распискѣ, гдѣ онъ 5 р. получилъ,—тамъ онъ грамотный.

Но, господа, если бы у него было одно условіе, такъ онъ удержалъ бы это въ памяти, но когда у него и другихъ много, да кромѣ того, что у него большое хозяйство,—онъ въ разныхъ службахъ состоитъ, разъѣздовъ много, имѣніе большое, то вѣдь помнить, какой крестья­нинъ когда приходилъ и 5 р. бралъ и былъ ли онъ при этомъ грамотный или неграмотный, — никому изъ насъ и въ умъ не приходитъ.

Я скажу даже наоборотъ. Если бы Д. Н. Кованько увидѣлъ, что въ условіи Дядичко неграмотнымъ значится, а онъ въ самомъ дѣлѣ грамотный, то онъ бы тогда непремѣнно остановился на этомъ условіи: зачѣмъ на себя веревку надѣвать, зачѣмъ итти къ судьѣ съ такимъ договоромъ.

Палата говоритъ: „это условіе такъ написано, что оно никуда не годится, — поэтому г. Кованько долженъ былъ сообразить, что оно подложно

А я думаю, что люди разсудительные, которые не смотрятъ на жизнь сквозь книги, иначе разсудятъ.

Чѣмъ подложнѣе договоръ, тѣмъ правильнѣе стараются его на­писать. Какой расчетъ совершать неправильно договоръ подложный? Представьте, человѣкъ задумалъ за мертваго человѣка сдѣлать завѣщаніе. Подпишется на завѣщаніи за покойнаго, да свидѣтелей тамъ напишетъ. У него въ головѣ ума нѣтъ. Изъ-за чего онъ дѣ­лаетъ подлогъ? Всякій броситъ ему въ глаза завѣщаніе!

Если дѣлать подлогъ, такъ форма должна быть соблюдена. Если Д. Н. Кованько подалъ ко взысканію не формальный договоръ, зна­читъ онъ Kj⁷Ma-Tb, что онъ—настоящій, онъ вѣрилъ крестьянамъ, что они отъ своего не отопрутся.

Вотъ почему онъ подалъ договоръ мировом)? судьѣ.

Какъ было разбирательство у мирового судьи—я этотъ вопросъ оставлю. Тамъ Д. Н. Кованько не былъ, тамъ былъ Полторацкій, тотъ Полторацкій, который составлялъ вмѣстѣ съ рабочими договоръ.

Д. И. Кованько въ это время уѣзжаетъ. Кончается тамъ дѣло. Д. Н. Кованько пріѣзжаетъ тогда, когда былъ полученъ исполни­тельный листъ.

Мировой судья въ то время ему говоритъ: „крестьяне считаютъ условіе подложнымъ*. Вотъ Палата и пишетъ: „что съ этой минуты Кованько долженъ былъ поостеречься".

Да мало ли кто не называетъ договоровъ подложными! Я по­дамъ закладную ко взысканію, а въ коридорѣ мнѣ говорятъ: отвѣт­чикъ говоритъ, что закладная подложная. Если я думаю, что эта закладная—настоящая, такъ развѣ я буду бояться?!.

Поэтому простое замѣчаніе жены мирового судьи или самого мирового судьи: „вы остерегайтесь, вотъ что крестьяне говорятъ!¹¹— не должно было остановить Кованько. Напротивъ, онъ, какъ честный человѣкъ, долженъ былъ поступить такъ, какъ онъ поступилъ.

Если бы у него на совѣсти былъ грѣшокъ, если бы онъ зналъ, что это условіе—не безгрѣшное дѣло, то тутъ нужно и покончить.

А онъ не покончилъ,—онъ говорилъ: „Вздоръ! Но я имъ прощу, если они придутъ и попросятъ прощенія"...

А прощенія могутъ просить только виноватые передъ правымъ. Очевидное дѣло, что Д. Н. Кованько въ томъ, въ чемъ винитъ его Палата,—что онъ узналъ, что есть подлогъ,—именно въ томъ, онъ, какъ разумный человѣкъ, и не виноватъ: онъ долженъ былъ не знать, что подлогъ былъ.

Если бы онъ узналъ, что подлогъ есть, по одному замѣчанію мирового судьи, тогда бы я, дѣйствительно, не вѣрилъ въ достоин­ство г. Кованько, хотя мое мнѣніе и не подтвердилось тѣмъ колле­гіальнымъ мнѣніемъ, которое мы имѣли честь выслушать.

Палата смотритъ иначе на дѣло, по бумагамъ: я ее много не виню. Вѣдь Палата живыхъ людей не слышала, а на бумагѣ написаны жалост­ныя слова. Она и думаетъ: взаправду крестьяне разорены, взаправду че­ловѣкъ продалъ крестьянскую корову и хату. Въ немъ жалости нѣтъ!

Но, вѣдь, вы здѣсь живете: вы знаете, что Кованько этимъ не занимается...

Но вмѣстѣ съ тѣмъ, говоря о Кованькѣ, я долженъ сказать: что же намъ дѣлать? Вѣдь въ бумагѣ написано такъ жалостно... Но я разскажу это просто и думаю, что въ этомъ отношеніи отъ ува­жающей себя прокуратуры не встрѣчу возраженій.

Здѣсь вамъ говорили, что надо вѣрить тому, что пишется у слѣ­дователя. Если бы наши власти, если бы нашъ Царь-Государь вѣрилъ тому, что говоритъ прокуратура, — никогда суда присяжныхъ не было бы.

Прежде дѣло было на бумагѣ, прежде писали только слѣдова­тели. Но отъ этихъ слѣдовательскихъ писаній дурно пришлось, и сказали, что этотъ судъ не годится.

Такъ какъ же теперь противъ рожна итти? Какимъ образомъ ■итти противъ такого соображенія, которое всѣми—отъ Петербурга до Камчатки—сознано?!.

Теперь уже никто не говоритъ: сохраните намъ старый судъ, который вѣрилъ тому, что напишетъ слѣдователь, а всѣ говорятъ: изберите что-нибудь прочнѣе, дайте новый судъ, чтобы на судѣ допрашивать свидѣтелей.

Вотъ каковы соображенія. И противъ нихъ спорить нельзя. Ибо всякій, кто утверждаетъ, что лучше вѣрить старому, письменному производству,—тотъ идетъ противъ жизни. Противъ этого говоритъ опытъ многихъ вѣковъ, противъ этого говорятъ просвѣщенные зако­нодатели и люди, дѣйствительно знающіе потребности жизни.

Мало того, въ прошлое время слѣдователи иногда были сдержи­ваемы: вы—люди пожилые, вы, можетъ быть, знаете, что прежде при слѣдователяхъ были депутаты. А нынѣ депутатовъ нѣтъ. Нынѣ слѣдователь, что хочетъ, то и пишетъ.

Конечно, большинство изъ нихъ люди хорошіе. Да бѣда въ томъ: слѣдовательскій мундиръ надѣнешь, лучшимъ не сдѣлаешься. А если да слѣдователь человѣкъ, который любитъ раздражаться, любитъ убѣждать, и выходитъ: даетъ ему показаніе человѣкъ—никуда не годится: и то не такъ, и другое дурно, и выходитъ путаница.

То, что вредно для подсудимаго,—пишетъ; а что полезно для подсудимаго—заканчиваетъ „за неграмотностію свидѣтеля" распискою. А почему закончилъ—неизвѣстно. Потому ли что боится сдаться, потому ли, что не догадался, потому ли, что усталъ,—потому что у одного человѣка 50—100 дѣлъ.

Слѣдовательно, если вы хотите правильно къ дѣлу относиться, то вы должны къ нему относиться не такъ, какъ васъ учили, а такъ, какъ говорится въ книгѣ законовъ.

А книга законовъ велитъ всѣхъ свидѣтелей, спрошенныхъ на на предварительномъ слѣдствіи, переспросить здѣсь, и что они по­кажутъ здѣсь, то берется во вниманіе,—потому здѣсь и самъ подсу­димый сидитъ, какіе вопросы нужно предложить—предлагаетъ.

Поэтому я предварительное слѣдствіе во всей его цѣлости дол­женъ отвергнуть.

Я отвергаю его еще по многимъ причинамъ.

Мы здѣсь всѣ: и судьи, и мы, и прокуратура спрашивали сви­дѣтелей. И такъ ему разскажешь—не понимаетъ, и этакъ ему раз­скажешь—не понимаетъ. Такъ что мы замолчали, а прокуроръ сказалъ, что и онъ тоже ничего не понимаетъ.

А у слѣдователя написано,—Боже мой, какъ хорошо говорилъ: и складно, и ловко, и понятно, и точно, и всѣ законы понимаетъ, и гдѣ остановиться, знаетъ...

Ну, скажите, пожалуйста: если человѣка совсѣмъ простого спра­шиваютъ, который многаго не понимаетъ, а изъ его словъ выходитъ прекрасная рѣчь—чья это рѣчь: свидѣтеля или лица, которое его спрашивало?

Можетъ случиться, что при такомъ способѣ записыванія пока­заній слѣдователь не понялъ хорошо свидѣтеля, изложилъ показаніе не въ томъ видѣ, какъ бы слѣдовало. Вотъ на судѣ и выходитъ путаница.

Итакъ я останавливаюсь исключительно на томъ, что мы слы­

шали здѣсь, на судѣ. А на судѣ люди, участвующіе въ договорѣ, сначала говорили: „нанимались мы какъ придется: помѣсячно, такъ и помѣсячно"; а потомъ нѣкоторые сдались,—они сами чувствуютъ, что они сами стали сдаваться,—и говорятъ: „нѣтъ, до Косьмы и Демьяна..."

Затѣмъ идетъ сомнѣніе: былъ ли разговоръ о неустойкѣ?

Обратите вниманіе на слѣдующее: если только эти 13 рабочихъ были нанимаемы съ неустойкою, тогда дѣло плохо. Но вы припо­мните: вчера былъ разговоръ между мною и прокуроромъ и, съ согласія суда, былъ удостовѣренъ тотъ фактъ, что въ дѣлѣ есть три другихъ договора, заключенныя въ волостномъ правленіи, —слѣдова­тельно, сомнѣваться въ нихъ нельзя,—изъ которыхъ видно, что кресть­яне шли работать къ г. Кованько за то же жалованье и съ неустойкою отъ 25 до іоо руб.

Значитъ, у г. Кованько всѣ жили по такимъ договорамъ...

Установивъ тотъ фактъ, что у Кованько постоянно заключались условія съ подобными неустойками, что никто отъ нихъ не бѣгалъ и ни съ кого онъ не взыскивалъ, защитникъ доказывалъ далѣе, что инкриминируемое условіе съ крестьянами было ими заключено съ Полторацкимъ. Да Полторацкій иначе и поступить не могъ. Онъ зналъ, что Кованько человѣкъ аккуратный, что онъ, не имѣя гарантіи въ рабочихъ, скорѣе остановилъ бы заводъ; слѣдовательно, онъ долженъ былъ исполнить его волю.

Въ подтвержденіе того, что дѣйствительно крестьяне не нанимались безъ условія, что оно было ими заключено съ Полторацкимъ, защитникъ указалъ на нѣкоторыхъ свидѣтелей.

Указавъ въ концѣ своей рѣчи на дѣятельность Кованько какъ хозяина, защитникъ сказалъ, что оправдывая Кованько, присяжные сдѣлаютъ доброе дѣло,—спасутъ человѣка отъ напраснаго обвиненія...

XVI.