Способы и методы осуществления политической власти

Поскольку методам насильственного осуществления власти в историографии уделялось достаточно много внимания, пред­ставляется важным исследовать мирные способы движения по­литического процесса в Древней Руси.

Типичным методом осуществления политической власти в древнерусском обществе являлся ритуал. В сущности, полити­ческий ритуал можно рассматривать по известной аналогии с политическим процессом. Под ритуалом в широком смысле слова принято понимать стереотипизированные, знаковые формы поведения, не направленные на органически полезные дей­

ствия⁸⁸. Несмотря на то что исследователи признают опосредо­ванное использование ритуала в практических целях⁸⁹, можно констатировать широко распространенное представление о фа­культативности, необязательности ритуалов. Между тем есть ос­нования полагать, что для носителей архаического сознания характер связи между ритуалом и соотнесенным с ним событи­ем — иной. Для людей Средневековья перемена (или подтверж­дение) социального статуса, вступление в правоотношения или прекращение таковых было возможно только через ритуал. Пока соответствующие процедуры не были совершены, не менялся и статус человека. Как верно отмечается в новейшей литературе, «схема “событие — ритуал” при всей своей кажущейся есте­ственности не вполне соответствует действительности. На деле... событие существует лишь постольку, поскольку оно воплоще­но в ритуале»⁹⁰. Ритуал как главный механизм памяти в допись- менной культуре и ритуальная стратегия поведения во многом определяли жизнь человека еще в XIX в.

Как символическое выражение важнейших социальных свя­зей ритуал является предметом этнографических исследований. Для нас более важна другая сторона проблемы: ритуал в каче­стве функционального проявления политико-правовой системы. В этом случае следует учитывать, что политический и/или право­вой ритуал должен обладать определенной спецификой, отлича­ющей его от всех иных. Как форма, так и содержание политико­правового ритуала во многом сопряжены со сверхъестественной санкцией, так как должное и недолжное определяется по отно­шению к мировому порядку в целом как его составная часть. Немаловажное значение имеет и санкция общества, его соци­ально-возрастных групп. Но отличие политико-правового ритуа­ла, очевидно, состоит в том, что выполнение его сценария обес­печивается специальными органами публичной власти.

Ритуальность — неотъемлемое качество всех исторически первых систем права. Отличительной особенностью политико­правового ритуала в период раннего Средневековья является его нерасчлененность не только со сферой сакрального и соци­ального, но и синкретизм политической и правовой нормы и процедуры. Нормы права обычно связаны с определенными про­цедурами и как бы воплощаются в них. Процедура имеет не

меньшее значение, чем сама норма. Нарушение предписанного ритуала, отход от общепризнанного сценария может свести на нет действенность самой правовой нормы. Это связано со свой­ством ритуала поглощать событие. Этнологи отмечают немало­важный для историко-правового исследования парадокс: буду­чи насквозь условным (символичным), ритуал в то же время безусловен в прагматическом отношении. Более того: одна из основных функций ритуала состоит в том, что с его помощью абсолютные, безусловные биологические процессы преобразу­ются в условные категории. Именно по этой причине появляет­ся возможность «растягивать» во времени смерть и рождение, а с другой стороны, «сводить» в одну «точку» такие длительные процессы, как перемена социального статуса в связи с взросле­нием и другими состояниями⁹¹.

Конечно, утверждение о том, что процедура в раннесред­невековой Руси была важнее самой нормы, было бы некоррек­тным. Известно, что норма — абстрактная модель поведения, рассчитанная на многократное применение. Правоотношение же — результат применения данной модели к конкретному со­бытию. Ритуал как воплощение политической или правовой процедуры собственно нормой не являлся. По своей природе он, скорее, сочетал в себе элементы информации о самой нор­ме и элементы применения данной нормы, а потому с точки зрения общей теории права стоит ближе к правоотношениям, нежели к нормам как таковым⁹².

Важно отметить еще одну важнейшую черту политико-пра­вового ритуала — его публичный характер. В бесписьменном обществе, каким оставалась Древняя Русь в период записи Рус­ской Правды⁹³, соблюдение правовых норм могло быть гаран­тировано только в том случае, если они выливались в символи­ческие процедуры, в публичные действия, производившие глу­бокое впечатление на всех их участников и откладывавшиеся в их памяти. Ритуал выполнял здесь ту функцию, которую в бо­лее цивилизованном обществе выполняет письменный документ. То же можно сказать и о политическом аспекте ритуала: само- предъявление власти обществу всегда осуществлялось публич­но, это непременное условие установления (или периодичес­кого подтверждения) ее легитимности. Причем на ранней ста­дии развития политико-правовой системы раннесредневековой

Руси взаимообусловленность политического и правового дис­курса выступает особенно ярко. Даже применительно к совре­менности правоведы отмечают, что политическая норма может быть выражена как в нормативно-правовом акте государства, так и в политическом акте непосредственно. Юридическая же норма получает политическое значение в том смысле, что к ее оценке применяется политический подход⁹⁴.

В Древней Руси политический ритуал органически впле­тался в ткань очень многих событий, так или иначе имевших отношение к политике: будь то посажение князя на стол, встреча войска из победоносного похода или возведение нового храма.

Полюдье, сопровождаемое дарами, являлось своеобразной формой общения князя с подданными, что, помимо прочего, имело и сакральное значение. Очень примечательно свидетель­ство Константина Багрянородного о том, что у росов «полю­дия» именуются «кружениями»⁹⁸. Примерами подобных «объез­дов-кружений» богата история Европы раннего Средневековья. Они зафиксированы в Германии, Франции, Нидерландах, Ис­пании, Португалии, Англии, Ирландии, Шотландии, Швеции, Дании, Норвегии, Польше, Сербии, Болгарии, Венгрии. Тако­

го рода объезды вождями управляемой ими территории обнару­жены в жизни многих народов Африки, у монгольских кочев­ников, в Микронезии, на Гавайях, Таити, в Полинезии⁹⁹. К обычаю таких объездов «восходят практиковавшиеся еще в XVIII—XIX вв. “путешествия” (раз или два в году) по своим владениям правителей Абхазии, Имеретии, во время которых они посещали подданных, пользовались их гостеприимством и получали от них подарки»¹⁰⁰.

В Древней Руси политическую функцию полюдья наряду с экономической выделил еще Н.М. Карамзин: «Целию сих путе­шествий, как вероятно, было и то, чтобы укреплять общую го­сударственную связь между областями или содержать народ и чиновников в зависимости от великих князей»¹⁰¹. На эти две фун­кции полюдья указывали и более поздние историки Древней Руси. Особенно тесно политическая функция переплеталась с судеб­ной. Обходя свои владения, правитель прекращал междоусобные войны, вершил суд, штрафовал нарушителей мира и закона.

Политико-правовой аспект полюдья проявлялся также «в восприятии “объезда” как способа приобретения территории (владения), подтверждение прав на нее» со стороны правителя. Речь в этом случае должна идти скорее всего не о праве соб­ственности на землю, а о праве властвования над определен­ной территорией и ее населением. Этот объезд мог осуществ­ляться вдоль пограничья с «чужими» землями. Исследователи усматривают здесь реализацию нерасчлененной идеи о сувере­нитете и собственности на землю главы раннегосударственного образования. Поэтому символичен «не просто факт объезда под­властной ему территории, но объезда по периметру границ или близкому маршруту»¹⁰². Этому соответствует известный по ис­точникам более позднего времени обряд установления границ путем обхода с выполнением определенного ритуала при зе­мельных конфликтах¹⁰³. Ю.М. Кобищанов также отмечает, что «в семиотическом поле архаического мышления объезд терри­тории (на коне или в лодке), обход ее пешком или опахивание ее плугом воспринимался как способ ее приобретения»¹⁰⁴. К тому же объезд сакральным правителем подвластной ему территории означал периодически возобновляемое табуирование или освя­щение земли, призванное обеспечить живущим на ней людям защиту от внешних враждебных сил и благоденствие ¹⁰⁵.

Полюдье Х в. являлось в сущности языческим институтом. Неслучайно между исследователями нет единства мнений по вопросу об участии «полюдного» сбора в обеспечении учреж­денной Владимиром древнерусской церкви¹⁰⁶.

Не углубляясь в дискуссию, отметим важную для темы нашего исследования черту: с развитием политико-правовой системы Древней Руси неуклонно усложнялась и система госу­дарственных налогов и повинностей. В этой связи языческий контекст ритуально-процессуальной символики полюдья пере­осмыслялся в сторону усиления его политических коннотаций. К тому же, оставаясь средством общения князя с населением, а также способом властвования, полюдье превращалось не столько в княжеский сбор, приближающийся к налогу, сколько в само­стоятельный ритуал, аккумулирующий в себе политические (уп­равленческие, интегративные, легитимационные) функции.

Отголосками того, что полюдье существовало и в более поздний период, и к тому же было связано главным образом с политической функцией, являются следующие сообщения ис­точников. В Смоленской уставной грамоте князя Ростислава Мстиславича в связи с учреждением Смоленской епископии (1136 г.) в статье 4 говорится: «И се даю святей Богородици (и) епископу: десятину от всех даней смоленских, что ся в них сходить истых (к)ун, кроме продажи, и кроме виры, и кроме полюдья»™. В жалованной грамоте 1130 г. Мстислава Владимировича и его сына Всеволода новгородскому Юрьеву монастырю сказано, что кня­зья жалуют обители волость Буйцы: «...съ данию, и съ вирами, и съ продажами» и отдельно оговаривается: «А яз дал рукою своею и осеннее полюдие даровьное, полътретиядесяте гривьн святому же Георгиеви»™. Экономические функции полюдье постепенно пе­редавало другим сборам, которые могли осуществлять лица и некняжеского достоинства, специально управомоченные на это княжеской властью.

Говоря о политико-правовом значении полюдья, важно подчеркнуть его системообразующие, интегративные функции в раннем государстве. Ведь политические отношения и институ­ты в нем развиты относительно слабо, и вместе с тем в нем присутствуют жизнеспособные структуры позднепотестарного, протогосударственного общества. Некоторые исследователи по­лагают даже, что о государстве, в полном смысле этого слова,

речь может идти только с того момента, когда князь прекраща­ет ездить в полюдье ¹⁰⁹. Но для того чтобы возник тип господ­ства, основанный на осознанном убеждении в законности ус­тановленных порядков, в правомочности и авторитете органов, осуществляющих государственную власть, требуется не только «переходный период», но и «переходный институт». Одним из таких медиативных институтов, несущих новую иерархию цен­ностей политически организованному обществу и явился, на наш взгляд, полифункциональный комплекс полюдья. Его ин­тегративные функции проявлялись в регулярности, периодич­ности проведения ритуала, поддержании в дееспособном со­стоянии, а иногда и в возрождении политической структуры раннего Древнерусского государства. Вспомним, что практически все великие князья X—XI вв. начинали свою деятельность с вос­становления единого государственного пространства: отпаде­ние тех или иных племенных территорий от полянского союза происходило всякий раз, как происходила смена правителя ¹¹⁰. Надо полагать, киевские князья восстанавливали политическое единство не только силой, «примучивая» отпавшие племена, но и на добровольной договорной основе, в том числе и через ритуал «презентации» собственной власти над территорией по­средством ее объезда. Иными словами, речь шла о мерах анти- энтропийного характера, пресекающих распад политической системы Древней Руси.

Функции поддержания престижа власти, выражения меры согласия общества на подчинение ей выполняли также и дру­гие ритуалы, зафиксированные в Древней Руси: пиры и даре­ния. Обрядовое происхождение этих социокультурных феноме­нов не вызывает сомнения. Как отмечает известный историк права, «обычай встречать государя хлебом-солью восходит к древнему дару, получаемому князем в полюдье»¹¹¹. Исконный смысл пиров и общих трапез ясно выражен в том их наимено­вании, которое сохранилось в летописи, — это «братчина». Люди, участвующие в общей трапезе и сидящие за одним столом, объе­динены особыми узами — это свои, родные люди. Родство по пище наряду с родством по крови известно самым разным на­родам ¹¹². Как отмечается в новейшей литературе, «связь между властными отношениями и пищей является, по-видимому, глу­бинным пластом человеческого менталитета, уходящим свои­

ми корнями к социогенезу, но отчетливо фиксируется в совре­менных политических культурах различных народов мира...»¹¹³.

Часто повествуют о пирах эпические песни ¹¹⁴. Летописное сказание об этом дано под 996 г.: «Въ лето 6504 Володимеръ видевъ церковь свершену, вшедъ в ню и помолися Богу, глаголя: “Гос­поди боже! Призри с небесе и вижь. И посети винограда своего. И сверши, яже насади десница твоя, новыя люди си... И призри на церковь твою си, юже создах, недостойный рабъ твой въ имя рож- шая тя матере, приснодевыя богородица ”. Ипомолившюся ему, рекъ сице: “Даю церкви сей святей богородици от именья моего и от градъмоихъ десятую часть... ”Ивдасть десятину Настасу Корсу- нянину. И створи праздикъ великъ въ тъ день боляром и старцем градским, и убогим раздая именье много»¹.

Владимир устраивал такие пиры по сходному поводу не один раз. Во время битвы с печенегами Владимир дал обет по­строить церковь во имя святого Преображения Господня, так как в день этого праздника и произошла битва. Избегнув опас­ности, Владимир «постави церковь, и створи праздник великъ, варя 300 проваръ меду. И съзываше боляры своя, и посадникы, старейши­ны по всем градомъ, и люди многы, и раздая убогым 300 гривенъ. Праздновавъ князь дний 8, и възращашеться Кыеву на Успенье свя- тыя богородица, и ту пакы сотворяше празник великъ, сзывая бе- щисленое множество народа. Видя же люди хрестьяны суща, радо- вашеся душею и тълом. И тако по вся лета творяше»' (выделе­но нами. — И. Ф.).

Сведения о пирах сохранились не только в летописях и былинах. Следы пиров-братчин обнаружены археологами в Нов­городе в слое Х в.¹¹⁷ Те исследователи, по мнению которых ле­тописные и фольклорные известия о княжеских пирах не явля­ются тенденциозным вымыслом летописца или данью литера­турной традиции, считают пиры важнейшим механизмом как социально-экономического, так и политического функциони­рования раннего государства, поскольку они были главным способом перераспределения прибавочного продукта, отчуж­денного во время полюдья правителем¹¹⁸. Отмечен и демократи­ческий характер княжеских пиров, которые собирали в Древ­ней Руси не только членов княжеской дружины, но и предста­вителей всех социальных групп. Как верно отмечает В.Е. Ветлов- ская, такой «состав участников праздничного застолья в начале

былин киевского цикла означает, что былая родоплеменная общность уже осмысляется в более широких пределах — как общность людей, объединенных идеологически и территори­ально новыми узами сверхплеменной и только складывающей­ся русской государственности»¹¹⁹. Понятно, что в этом случае пиры могли функционировать одновременно и как политичес­кие советы при князе ¹²⁰.

Показательно, что на ранних этапах политического разви­тия участники ритуального застолья воспринимали раздаривае­мое как общественное достояние, что косвенно подтверждает­ся и этимологически. Так, древнерусский книжник, переводя Эклогу, греческий термин «казна» перевел как «люд­ское», то есть общее¹²¹ (собранное в полюдье? — И. Ф.). Этног­рафические данные также подтверждают широкое распростра­нение представлений в ранних государствах об обязанности бо­гатых одаривать и о привилегии «нижестоящих» пользоваться щедрыми дарами. Без раздаривания подарков и других подоб­ных акций невозможно сохранить авторитет и власть. Демонст­ративная щедрость — эталон поведения правителя в раннепо­литическом обществе ¹²².

Помимо редистрибутивной функции, пиры выполняли и другие важнейшие функции — утверждения или повышения социального статуса и личного престижа. По мере нарастания социальной дифференциации в обществе место, занимаемое во время застолья, стало служить одним из главных индикаторов политической иерархии среди принимающих участие в трапезе. Статусная власть как раз и проявляет себя в первую очередь в контроле над ресурсами и регулировании их использования. «Дол­жность, — пишет Л.С. Васильев, — была притягательной от­нюдь не потому, что она сулила богатство. Притягателен был престиж. Он, и только он, создавал авторитет и приводил к власти. Власть же давала право руководить и распоряжаться до­стоянием коллектива, то есть была высшим воплощением об­щепризнанной шкалы социальных ценностей»¹²³. Пиры как общеполитические праздники являлись продолжением-инвер­сией ритуала полюдья. Их потлачевидные формы, описанные у многих народов, способствовали не только консолидаци обще­ства, снятию политического напряжения, но и посредством «пе­ререгистрации» статусов восстанавливали социальную гармо­

нию в ритуально-процессуальной (самой достоверной для ар­хаического сознания) форме. Происходило то, что современ­ные политологи называют структурирующей политизацией.

Посредством таких ритуалов, как пиры, полюдье, поса- жение князя на стол и некоторых праздников, имеющих поли­тический контекст, упрочивалась социальная база политичес­кой власти правящей элиты, так как усиливалась возможность предвидеть реакцию общества на принимаемые политические решения и корректировать ее прямо в процессе ритуала ¹²⁴. Как верно отмечается в литературе, легитимация государственной власти представляет собой взаимообусловленный процесс, с одной стороны, «самооправдания» и обоснования собственной власти со стороны управляющих, а с другой — «оправдания» и признания этой власти со стороны управляемых¹²⁵. Поэтому политическая власть в лице князей Рюрикова дома, церковных иерархов и административного аппарата, обладая символичес­ким капиталом, могла формировать в нормативно-ценностном пространстве древнерусского общества такие новые идеологе­мы ценностного содержания, усвоение которых изменяло внут­ренний мир людей и задавало определенные стереотипы вос­приятия социально-политической действительности.

Характеризуя приемы и методы, используемые для осуще­ствления власти, представляется важным подчеркнуть, что ти­пичным способом урегулирования социально-политических конфликтов также являлся ритуал. На наш взгляд, представля­ется справедливой точка зрения, согласно которой в доиндуст- риальных обществах конфликт часто не являлся выражением патологического состояния, а представлял собой адаптивный процесс: не только нормальный, но даже неизбежный и пози­тивный, если имел регулируемый характер¹²⁶. Ведь конфликты сами по себе — не просто сигналы о дестабилизации власти, а это способ движения политического процесса. Реальная исто­рическая динамика была бы без них невозможна, так как поли­тическое взаимодействие предполагает не только сотрудниче­ство, но, порой, и жесткую конкуренцию.

Политологи определяют политический конфликт как раз­новидность (и результат) конкурентного взаимодействия двух и более сторон (групп, государств, индивидов), оспаривающих друг у друга распределение властных полномочий и/или ресур­

сов ¹²⁷. Они также полагают, что неоднородные внутренние кон­фликты, налагаясь друг на друга, способны предотвратить гло­бальный раскол общества.

Как отмечает современный исследователь, ранее в качестве субъектов политических конфликтов рассматривались только классы и государства, а несоциальные группы, тем более — ин­дивиды. Взаимоотношения индивидов, особенно конфликтные, часто рассматривались упрощенно с точки зрения современных моральных оценок и поиска исключительно рационального их объяснения¹²⁸. Так, о почти «звериных» отношениях между чле­нами одной правящей семьи говорилось много в советской лите­ратуре. В частности, А.Г. Кузьмин отмечал, что в договоре Игоря с греками каждый член его семьи, включая жену и сына, имеет своего собственного посла, представляющего его интересы. По мнению историка, это свидетельство недоверия даже между бли­жайшими родственникам ¹²⁹. Но, как показали исследования пос­ледних лет, в таких ситуациях, как посольство и других репре­зентативных случаях, «людность» являлась политической нор­мой и, скорее, символизировала сильную и почитаемую власть, чем говорила о степени взаимного недоверия ¹³⁰.

Конфликт на стадии становления политико-правовой си­стемы Древней Руси проходил в оболочке ритуального, а точ­нее, являлся таковым по сути. Как уже говорилось в предыду­щей главе, он инсценировал структуру нормы: «если — то — иначе». В основе ритуального конфликта изначально лежали две идеи: чередования добра и зла (то есть в применении к полити­ческим отношениям — благотворного и опасного аспектов вла­сти) и периодического восстановления ранее существовавше­го, освященного традицией порядка вещей. При этом в ходе «восстановления» обычно создавалась на какое-то время ситуа­ция, полностью отрицающая тот порядок, который надлежало восстанавливать¹³¹. По этнографическим данным, у многих на­родов ритуальным конфликтом такого рода сопровождалась любая смена правителя, так как с точки зрения архаической психологии промежуток между ушедшим правителем и буду­щим — время полной неустойчивости, а поэтому и исключи­тельно опасное, требующее особого ритуального регулирова­ния. Порой политическая практика сводилась к тому, что бра­тья, кузены, дядья вынуждены были в честных поединках унич­

тожать друг друга, и трон доставался победителю ¹³². Как отме­чает Л.С. Васильев, при всем варварстве такого способа насле­дования в нем был немалый резон: освободившись от соперни­ков, новый правитель чувствовал себя на троне много уверен­ней, что было прежде всего в интересах самой структуры ¹³³. Ус­пехи, достигнутые Древней Русью в период единодержавного правления Владимира Святого, Ярослава Мудрого, Владимира Мономаха, подтверждают этот тезис.

Таким образом, рассмотренный выше ритуально-процес­суальный способ функционирования политико-правовой сис­темы позволяет заключить, что многие проявления социально­политической жизни Древней Руси выражали сущностное со­держание традиционного политико-правового режима. В новей­шей литературе подобный режим характеризуется как совокуп­ность политических обычаев, традиций, нравственных норм и возникающих на их основе общественных отношений, в кото­рых выражен традиционный образ и стиль формирования и проведения в жизнь политических интересов ¹³⁴. Его важнейшая черта — воспроизведение компонентов и признаков полити­ческой системы — по сути является функцией всей политико­правовой системы Древней Руси. Ведь именно в стадии пере­ходного периода нагрузка падает на функции самосохранения и саморегулирования общества. Наиболее органичной формой их осуществления являлся политико-правовой ритуал. Он ком­пенсировал отсутствие четко дифференцированной инфраструк­туры государственных и негосударственных, правовых и непра­вовых институтов. Посредством ритуала в раннесредневековой Руси осуществлялись одновременно все функции политико-пра­вовой системы: интегративная, легитимационная, норматив­но-регулятивная, охранительная, информационно-коммуника­тивная, адаптивная и др. Позднее, начиная с конца XI в., кня­зья, боярство и вечевые структуры активней включились в про­цесс распределения и контроля власти, что и привело в конеч­ном счете к формированию трех различных типов политических режимов: монархического — во Владимиро-Суздальской Руси, аристократического — в Галицко-Волынской Руси, демократи­ческого — в Новгородской и Псковской землях.