Глава V Обсуждение и исправление законопроекта

Первоначальный проект в законодательстве Петра I далеко не являлся еще законом. Еще предстояла продолжительная правотворческая работа над ним, в которой принимали деятельное участие как сам Петр и Сенат, так и государственные коллегии, а иногда и специально назначенные законодательные комиссии.

В этой стадии законодательной работы порою требовалось навести справки, разработать дополнительно некоторые положения законопроекта и всегда - изучить и обсудить его в целом.

Обычно в указе, которым возбуждалась законодательная инициатива, указывались и приемы дальнейшей разработки закона. Приведем примеры. Указом 28 апреля 1718 года, которым предписывалось начать составление регламентов для государственных коллегий, был установлен такой порядок: первоначальные проекты регламентов составлять у себя в коллегиях на основании шведских [регламентов] по пунктам, «а которые пункты в шведском регламенте неудобны или с ситуацией сего государства несходны, и оные ставить по своему рассуждению». Эти приемы были указаны для предварительной стадии - составления первоначального проекта. Для следующего момента, обработки проекта, указ тоже намечал приемы: «И, поставя, об оных докладывать, так ли им быть»^[610]. Указ 28 апреля 1718 года не установил, кому должны докладывать государственные коллегии. Следующее же распоряжение, содержащееся в указе от 11 июня того же года^[611], написанном собственноручно Петром, детализировало вышеприведенную, лаконически намеченную норму: «И перво всякому в своей колегии определить, и что переменить и каким образом оному быть, оное поставя, приносить в Сенат одну колегию по другой». Дальнейший текст указа устанавливал еще два момента: 1) обсуждение представленного законопроекта в Сенате и составление там примерного решения вопроса; 2) повторное обсуждение спорных статей там же и принятие уже окончательной редакции законопроекта в присутствии самого Петра - «А в Сенате оные спорные дела решить и ставить свое мнение и готовить тогда в доклад, где буду присутствовать и ставить на мере»^[612].

В указе 9 мая 1718 года, также написанном собственноручно Петром I -по поводу составления проекта в Юстиц-коллегии, царь наметил приемы, которые должны были быть положены в основание работы при обсуждении этого проекта: «Приносить в Сенат, где надлежит спускать с русскими обычаи, что может быть по-старому и что переменить, то все ставить на мере в Сенате и изготовить к будущей осени в доклад»^[613].

Не было сделано отступления от установленного порядка и при законодательной работе над проектом Регламента Духовной коллегии. 23 февраля 1720 года Петр, препровождая после предварительного ознакомления проект Духовного регламента в Сенат, в собственноручном указе обер-секретарю Сената писал: «По получении сего объяви преосвященным архиереом и господам Сенату, дабы проект Духовной колегии, при сем вложенной, завтра выслушали, так ли оному быть. И, ежели что не так покажется, чтоб ремарки поставили и на каждой ремарк экспликацию вины дела»^[614].

Из перечисленных указов видно, что для проектов, составленных в [той или иной] государственной коллегии или [в] комиссии, следующей, второй инстанцией при Петре I был обычно Сенат. Но для некоторых законопроектов, когда в них затрагивалось ведомство какого-нибудь равного по значению учреждения, например другой государственной коллегии, первоначальный проект обычно посылался в эти равные по положению и заинтересованные учреждения. На первоначальном проекте Генерального регламента Петр сделал распоряжение: «Просмотреть каждому президенту и, ежели и что переправить надлежит, о том, написав свое мнение, предложить в доклад»^[615]. Такое направление Генерального регламента в коллегии объясняется тем, что все они одинаково были заинтересованы в выработке закона, устанавливающего общий для всех них порядок.

Те же приемы имели место и при выработке текста Табели о рангах. Предварительно выработанный в Кабинете Петра I законопроект 1 февраля 1721 года, после подписания его царем, был задержан публикованием и получил следующую характерную для правотворчества Петра I резолюцию: «Сие не публиковать и не печатать до сентября месяца, дабы еще осмотреться, ежели что переменить, прибавить или убавить» ^[616] . К этому тексту было приписано рукою кабинет-секретаря Макарова: «.о чем надлежит в Сенате во время сей отсрочки думать, так ли быть всем чинам или которые переменить и как. И свое мнение к сентябрю приготовить, а особливо о тех чинах» и т.

При составлении в Кабинете Петра первоначального проекта Регламента Адмиралтейской коллегии царь издал следующий собственноручный указ: «Книгу Портную^[618], также и Адмиралтейскую (сколько оной ныне сделается) развязать по должностям каждому чину и,

подписав, отдать, дабы по оной делали с сим приложением: Сии книги не напечатаны, но отданы им тетрадьми для того, дабы каждой должность свою гораздо рассмотрел, нет ли чего еще нужного, что прибавить надлежит или переправить, дабы, подлинно исправя, отдать в печать». Это распоряжение, как обычно и всякое другое подобного рода, сопровождалось указанием срока исполнения, [а] именно 1 сентября 1721 года^[619].

Около этого времени, хотя и с опозданием, из Адмиралтейской коллегии были представлены отзывы о проекте, а также замечания на каждую должность адмиралтейских специалистов, например мастеров корабельного, блочного и других. Из всех этих мнений и замечаний наиболее основательным оказалось, как и следовало ожидать, мнение вице-адмирала Крейса, вследствие чего оно и не осталось без влияния на переработку некоторых глав Регламента^[620] . Замечания всех других должностных лиц Адмиралтейства, составившие значительную часть 39-й книги дел Кабинета (I отделение, листы 302-396), не оказались столь ценными.

Подобно царю, и Сенат, получив проекты регламентов коллегий, посылал их на изучение в другие коллегии, круг дел которых близко соприкасался [с делами той, чей регламент рассматривался]. Так, получив 18 марта 1721 года текст проекта второй редакции Регламента Коммерц-коллегии, Сенат в мае того же года переслал копию его в Камер-коллегию с приказанием «в той колегии рассмотреть, нет ли во оной какого сомнения, касающегося до Камер-колегии; и ежели что усмотрено будет, то на те пункты, которые будут касаться до Камер-колегии, написав от той колегии мнение, в какой силе быть, надлежит при доношении для апробации подать в Сенат немедленно»^[621].

Из распоряжения Петра об отсылке для обсуждения в Сенат и государственные коллегии проектов Регламента Адмиралтейства, Табели о рангах и т. д. видно, что царь не делал исключений из общего порядка обсуждения будущих законов для проектов, составленных им самим или у него в Кабинете. Однако те главы, которые были написаны Петром, в Сенате обычно не перерабатывались, а только, если нужно было, дополнялись.

Изучение подлинных архивных материалов свидетельствует, что обсуждение законопроекта не было только формальностью - оно было серьезным и деловым, требовавшим от сенаторов вдумчивого отношения, знания всех сторон государственной жизни и общественных отношений, умения приспособить новые нормы к существующим порядкам. В этом отношении сенаторы оказывали Петру значительную помощь. Если самому Петру принадлежали ведущая роль в правотворчестве, руководство собиранием иностранных законодательных источников и подготовкой к началу законодательной работы, намечание перспектив и плана, основные зарисовки будущей постройки и закладывание наиболее капитальных ее частей, то выполнение деталей, согласование новой постройки с уже возведенным и возводимым зданием и, наконец, подготовительные работы к сдаче - апробации - вся эта большая и сложная работа выполнялась Сенатом.

Изучим эту стадию работы, которую вице-адмирал Крейс называл «экзаминацией» закона.

Обычно после составления первоначального проекта требовалось дополнить его, проверить, согласовать. Приведем несколько примеров такой работы. После написания первоначального проекта Адмиралтейского регламента, при выработке формы паспортов для кораблей Петр дает повеление: «Сыскать таких писем пропускных, как французской видели,

аглинской и галанской, своим и чужим кораблям»^[623]. «С сего отдал список Сиверсу в 28[-й] д[ень] ноября 1721 г.», - делает пометку секретарь комиссии.

При написании и обсуждении иногда требовались справки и согласование проекта с изданными ранее законами. Примером может служить изучение законов о фискалах при выработке должности прокурора Адмиралтейской коллегии и генерал-прокурора: «Благородный господин секретарь, - писал кабинет-секретарь Макаров обер-секретарю Сената Позднякову^[626]. - Указы и должности фискалские, что есть в Сенате, изволите собрать и, переписав, оные ко мне прислать сегодня, также и из Воинского уставу фискалскую должность к тому же извольте, выписав, прислать»^[627].

При обсуждении законопроектов порою было полезным изучение какого-нибудь явления из западноевропейской государственной жизни не по законодательным источникам, а по непосредственным наблюдениям и практике. В таком случае Петр пользовался, как мы уже отмечали, материалами, доставленными его агентами из [числа] русских людей и иностранцев. Например, при обсуждении льгот по образованию при продвижении по ступеням рангов Петр потребовал от Генриха Фика соответствующей справки относительно постановки образования и воспитания дворянства в Швеции. Фик представил 7 февраля 1721 года в Коллегию иностранных дел составленную им «Реляцию, каким образом молодые графы, бароны и шляхтичи в Швеции к государственным службам воспитаны и потом употреблены бывают»^[628].

Первоначальный проект, а также дополнительные материалы к нему поступали обычно в Кабинет Петра или в Сенат. Петр единолично или с комиссией, а Сенат в общем своем собрании знакомились с представленным законопроектом, полностью зачитывая его. При сенатском рассмотрении проект читали обер-секретарь Сената А. Я. Щукин^[630], а впоследствии

И. Д. Поздняков и своею рукою вносили поправки в текст проекта, формулируя исправления, являвшиеся результатом общего обсуждения в Сенате. Для ведёния такой работы и тот и другой обладали всеми необходимыми данными. Они владели правильным русским языком, ясным, выработанным на законодательном и актовом стиле установлений московского периода, без лишних иностранных слов и терминов; законодательный текст в их изложении всегда точен, краток, без ламентаций по поводу несовершенств общественной жизни и без моральных сентенций. В их писаниях, отражающих приемы правотворчества и воззрения сенаторов [Петра I] вообще, не ставилось ни широких задач, ни смелых планов, не видно и особого пристрастия к иностранным новшествам, а, наоборот, заметно некоторое тяготение к московским старым порядкам, к Соборному уложению. При всем том их исправления всегда были деловиты. Сенатские обер-секретари, формулируя выводы и запечатлевая на письме работу Сената, умели толково, в форме, приемлемой для Петра, выразить исправления текста первоначального проекта, шедшего иногда вразрез с установившимися общественными отношениями или нарушавшего чьи-либо частные либо классовые интересы, согласовать проект с существующими законами или лишить его особой одиозности для высших классов умело составленной справкой. Конечно, все это - только до известного предела, пока сенаторы не встречались с непреклонной волей и неумолимым гневом царя.

Все исправления обсуждаемого закона обычно записывались здесь же, по его тексту, для чего представляемые в Сенат проекты в большинстве случаев писались с полями, иногда до полстраницы. Благодаря четкости руки обер-секретарей их поправки - несмотря на сжатость почерка - всегда, хотя и с трудом удается разобрать.

При первом чтении законопроекта Петр, как правило, не присутствовал. Это чтение бывало предварительным ознакомлением с законопроектом. При этом, если сенаторы встречали в первоначальном проекте что-либо необычное, выходящее из круга уже установленных норм, они не брали на себя ответственности вычеркнуть эту норму, ни тем более принять ее, а обычно делали пометку в тексте: «Доложить е[го] ц[арскому] в[еличеству]». Нужно отдать справедливость чутью Сената - в следующей редакции законопроекта мы можем видеть, что норма, вызвавшая настороженность у Сената, или бывала зачеркнута полностью, или получала новую, соответственную духу реформы, редакцию Петра.

Одним из приемов разработки проекта некоторых законов являлось, как указано выше, сопоставление шведских «государственных распорядков», учреждений или регламентов с русскими порядками, законами или существовавшим уже тогда устройством какого-либо учреждения. На языке Петра такое сопоставление обозначалось своеобразным выражением «спускать с русскими обычаи». На примере областной реформы 1718-1719 годов можно видеть, как обычно делалось такое сопоставление в Сенате и к каким результатам оно приводило. Материалом для изучения такого приема правотворчества может служить работа над текстом параллельного описания шведского областного устройства и русских порядков в период между первой и второй областными реформами по документу, носящему название «Краткое описание последующих губерней и в них обретающихся чинов и о должности их во управлении»^[631]. На левой стороне полулиста этого архивного документа содержится описание «государственных распорядков» «в Швеции, то есть в Шведском государстве», составленное на основании справки Генриха Фика; на правой же стороне полулиста описаны порядки «в Российском государстве», как они сложились к началу работы над законопроектом. Текст с описанием русского областного устройства был составлен в Сенате. Это параллельное описание шведских и русских областных устройств было предметом рассмотрения и обсуждения также в Сенате в конце 1718 года.

Рассмотрим, как было составлено это «Краткое описание», к каким выводам пришел Сенат при таком сопоставлении, и приведем попутно некоторые свои критические замечания.

Первый пункт содержит определение областного деления обоих государств и перечисление категорий высших областных административных органов. По «Краткому описанию», шведские областные единицы, как и начальники их, были трех категорий -

«троякие»: 1) генерал-губернаторы в «провинциях пограничных»: в Эстляндии, Лифляндии, Померании и Бремене. Правители эти были из сенаторов, а также фельдмаршалы и графы. Они назначались из высших чинов по двум основаниям: а) «оные провинции зело важны» и б) из-за «коммуникации и осторожности с соседьми»; 2) в Шонии ^[632] и Ингерманландии были губернаторы, и 3) «во всех других княжествах и провинциях» были «ландесгевдинги, по-германски - ландесгауптлейде».

Против этого пункта Сенат привел областное деление России также на губернии, которое сложилось в Русском государстве в результате практики, требований жизни, управления судостроением, отправления военных действий в первый период войны и необходимой хозяйственной подготовки к ним. Наметившееся тяготение отдельных районов к хозяйственно-административным центрам закреплено было в собственноручном указе Петра от 18 декабря 1707 года о приписке русских городов к крупным центрам для управления^[633]. Дальнейшее же развитие это распоряжение Петра получило также в его собственноручном указе - от 24 апреля 1713 года, о преобразовании органов местного управления ^[634] . В «[Кратком] описании» названы восемь губерний и об управителях их отмечено: «В тех губерниах генералы-губернаторы и вице-губернаторы определены ко управлению одни из вышних чинов, а другие из царедворцев и из офицеров знатных» (лист 1). Таким образом, следует отметить прежде всего, что деление России на губернии и комплектование начальников их из знатных офицеров не было новостью для русских административных порядков.

Пункт второй содержит определение об одинаковых, равных правах, независимости между собою всех указанных категорий правителей в Швеции: . .началство оных в

поверенных им провинциях и княжествах равное и ни в чем не зависит малый от большого»; все высшие правители губерний одинаково состояли непосредственно в ведении центральных органов. Те же порядки отмечены и в организации управления в России.

Функции губернаторов (пункт четвертый) состояли в «полном правителстве над всем дистриктом (уездами. - Н. В. ), над гражданским и воинским штатом, шляхетством, крепостями, морскими пристанями, рудокопными заводами, коронными маетностями» и всеми доходами. Особенностью шведского административного устройства было то, что правители губерний «до юстиции (суда. - Н. В. ) оные более не касаются», кроме передачи дел в суд для разбирательства и содействия судебным органам при исполнении судебных решений. Относительно русских порядков «[Краткое] описание» указывает, что губернаторы имели также «во всем губернское управителство», не исключая суда и расправы. И этим русские администраторы разнились со своими шведскими коллегами.

Приведенное в проекте определение русского судебного устройства требует необходимого уточнения. Мы полагаем, что еще задолго до реформы центральных и местных учреждений 1718-1719 годов Петр начал проводить - быть может, под влиянием примера устройства завоеванных прибалтийских провинций - отделение суда от администрации. Так, в названном собственноручном указе от 24 апреля 1713 года Петр установил должность ландрихтера ^[635] для судебных дел. При этом поставил его в такое положение, что он [ландрихтер] не испытывал в отправлении своей должности давления со стороны губернатора. С этой целью Петр установил изъятие ландрихтеров, их самих и их имений, из ведения местных губернаторов. Петр писал по этому поводу: «Також ландрихтеров губернаторам не ведать, ни

добр их, но судимым им быть в Сенате»^[636]. Права ландрихтеров в этом отношении были сходны с преимуществами губернских фискалов. Последние также пользовались правом изъятия их из подсудности по делам их службы и имущества местным губернаторам. За год до установления должности ландрихтера Петр предписал: «Фискалов, которые в губерниях, не ведать - ни их, ни деревень их - губернатором ни в чем, но только в Сенате быть ведомым чрез государственного фискала»^[637].

Хотя в названном указе от 24 апреля 1713 года и содержалась норма: «Ландрихтером быть каждому под вышереченным консилиум[ом] в своей провинции», но в этом консилиуме губернатор, т. е. высшее административное лицо, являлся по установлению Петра в том же указе «не яко властитель, но яко президент». На основании приведенных соображений нужно признать, что тенденция установить независимость судебных органов от администрации существовала у Петра задолго до начала второй административной его реформы и практически начинала проводиться им еще в 1713 году. Необходимость и полезность осуществления такой меры были подсказаны Петру его интуицией государственного деятеля, наблюдавшего в жизни злоупотребления администраторов своими судебными правами, и находили свое подтверждение на примере подобного установления в завоеванных прибалтийских провинциях, Эстляндии, Финляндии и других.

Подобно тому, как в «Кратком описании» не были отмечены черты независимости суда от администрации, так не была отражена тенденция Петра к проведению такого разграничения и в первоначальном проекте «Указа о челобитчиках», составленном президентом Юстиц-коллегии А. А. Матвеевым, как это было указано нами выше. В нем Матвеев писал: «И ежели в тех всех местах (в надворном суде. - Н. В. ) неправо кому дела те вершатся, из провинций и из городов тех апель, или позыв, чинить тем делам в губернии, до глав земских»^[638]. В дальнейшей работе эта тенденция [к установлению независимости судебных органов] была проведена самим Петром в шестой - Е - редакции, в черновом тексте указа: «Ежели же надворный суд дела те станет продолжать и неправо их решит бить челом в Юстиц-колегии, которая особливо толко для расправы учинена»^[639].

Существование ландрихтеров с судебными функциями было ко времени областной реформы настолько привычным явлением, что в «[Кратком] описании» при указании на наличие в Швеции этой должности Фик исходил именно из немецкого ее названия, а потом приводил однозначащее шведское - «обер-ландрихтер, которой именуется лагман^[640]».

Пункт пятый «Описания» содержит общую характеристику местного управления Швеции. Оно было основано на писаном законе, который, с одной стороны, сообщал власть и силу администрации, с другой - гарантировал право, безопасность и защиту подчиненным. Губернатор должен был управлять по инструкции, по уставам, резолюциям, учреждениям. Он не мог карать «последнего крестьянина» ни телесным наказанием, ни смертной казнью, кроме как по суду. Каждый крестьянин имел право бить челом королю, «буде им в чем насильство или обида учинена».

Вся деятельность Петра как правителя и законодателя была направлена к установлению в государстве закона и законности. Поэтому вполне правильно приведены на русской стороне «[Краткого] описания» указы Петра, при помощи которых - относившихся к областным

правителям - царь насаждал законность и пресекал возможность злоупотреблений. В том же указе от 24 апреля 1713 года Петр собственноручно писал: «В приказ губернаторам: не описався и не получа указа от Сената, не давать ничего»^[641]. Губернаторам воспрещено было накладывать, сверх положенных, налоги. Также до подачи Фиком проектов из шведских учреждений, как правильно указано в «Описании», было точно установлено восхождение дел по инстанциям, начиная от низших областных властей до высших учреждений, Сената и самого царя.

Такое установление инстанций содержалось в указе Петра от 20 марта 1714 года^[642]. Целый ряд указов, предшествовавших этому, а также и последующих «о преслушниках указом и положенным законам и грабителех народа» давали позволение всем подданным, без различия чина, доносить царю об обидах: «Без всякого б опасения приезжали и объявляли о том самим нам». При этом одно ограничение ставилось законом: «Толко чтоб доносили истинну», [указ от] 1713 года, 23 октября^[643]. И лишь по мере роста государства и необходимости отказаться от патриархальных форм непосредственного обращения подданных к царю Петр обязал предварительно подавать челобитья в установленные государственные учреждения и тем не менее дал полные гарантии доступа справедливых жалоб подданных, в случае неудовлетворения их административными и судебными органами, к самой верховной власти. Таким образом, опять-таки задолго до начала реформы 1718-1719 годов Петр сепаратными указами, издаваемыми по поводу отдельных явлений и случаев в порядке управления, стремился организовать местное управление на основе права и законности.

Итак, две основные идеи шведского областного устройства были указаны в проекте Фика: первая - строгая законность, которая должна была лежать в основании управления губернией, и точное регламентирование деятельности властей и вторая - отделение суда от администрации. Первая из этих идей с большим постоянством и последовательностью проводилась Петром во все его царствование; вторая же задолго до областной реформы 1718-1719 годов сложилась в сознании Петра, находила свое отражение в отдельных его мероприятиях по устройству суда и надзора и, наконец, системно была проведена им при судебной реформе в «Указе о челобитчиках».

Подразделением губернии в Швеции, по «Краткому описанию», был «геррар»^[644], или, по-немецки, «дистрикт». Таких герраров в губерниях бывало от четырех до шести. Это видно из количества подчиненных обер-герихту ландрихтеров в дистриктах (пункт седьмой). Общеадминистративным органом геррара являлся «геррарсфохт»^[645]: «В таком дистрикте, где ландрихтер бывает, который называется геррарсгевдинг, обретается и ландфохт, бефельсман, или геррарсфохтом называется» (лист 5).

Должность ландфохта состояла, прежде всего, в сборе королевских доходов, кроме пошлин, и сдаче их в ландрентерею. Он ведал также приемом налога[, взимаемого] хлебом и прочим провиантом, и продажей его в случае отсутствия нужды в нем. Ландфохт вел поземельную книгу, окладные книги и приемные росписи; следил за неоскудением крестьянских дворов и устраивал запустелые из них; наблюдал за пожалованными деревнями и дворами, чтоб они «паки королю достались», а также за арендованными государственными имуществами. Он содействовал ландрихтеру в отправлении суда и производил экзекуцию по

судебным решениям. При маршах войска, отводе квартир для военного постоя, а также при наборе рекрутов ландфохт наблюдал за исправным отправлением их. Он же наблюдал за путями и дорогами, лесами и рощами, следил за корчмами и шинкарями (листы 5-8).

Против описания шведской должности ландфохта в русской графе пункта восьмого содержится замечание: «Такого чина ландфохтского в губерниях нет. А все то, что в Швеции в дистрихтах на оном чине положено, управляемо бывает от губернаторов и от ландратов» (лист 5). В предыдущем же, седьмом, пункте дано описание должности ландратов, как она была очерчена в указе Петра от 24 апреля 1713 года и как сложилась на практике к началу реформы 1718-1719 годов. Ландраты стояли во главе «доли», административной единицы размером в 5536 дворов. В старых русских губерниях таких ландратов было от восьми до двенадцати, смотря по размерам губернии. В своих долях ландраты выполняли финансовые и полицейские функции. При них для дел финансовых находились специальные должностные лица, земские комиссары. Хотя подробного перечисления функций ландратов русское описание и не содержало, но на практике функции эти были такими же, какие указаны в отношении ландфохтов в изложении Фика (листы 4 и 5).

Таким образом, сопоставление средних областных единиц, шведской и русской, не могло дать чего-либо нового для русского законодателя, именно: основная единица - губерния - была разделена в обоих государствах на более мелкие административные подразделения - округа (шведские - геррары, в России - доли) по количеству дворов; во главе их стояли в Швеции геррарсфохты, а в России - ландраты с более или менее общими финансовыми и полицейскими функциями. По существу, разница была только в названиях.

Если «Краткое описание» не давало для русских законодательных органов ни новых общих установок, ни новых должностей и их функций в отношении областных единиц, высшей - губернии и средней - дистрикта, то большой новостью для них было описание низшей областной единицы - «кирхшпиля», или прихода^[646]. Во главе этой мелкой земской единицы стояли как представитель официальной светской власти - «кирхшпильфохт»^[647], а в качестве главы и руководителя в деле религиозно-морального и политического воспитания - пастор. Кирхшпильфохт должен был оказывать содействие ландфохту в его общегражданском управлении и ландрихтеру в судебных делах. В судах, кроме того, в качестве представителей народа, присяжных, заседали прихожане, которые выбирались из крестьян, «люди умные и состояния доброго, также и пожиточные», которые назывались «нембдены» (лист 9). Особенное значение Генрих Фик, как протестант, придавал в жизни кирхшпиля участию пасторов. Их роль, по его мнению, была особенно благотворной. Они присутствовали при осмотре состояния крестьян и оценке их доходов для составления окладных книг. Они оказывали содействие судебным властям в установлении правды на суде. Пастор произносил «в присутствии судей и христиан судебное поучение», в котором призывал судей к честному исполнению возложенных на них обязанностей, а «подданным напоминает к смирению, согласию и отговаривает им от непотребных ссор, и процессов, и тяжеб».

Помимо этих функций, всплывающих при случае, пастор осуществлял постоянное руководство в деле морального и политического воспитания прихожан. В первом отношении пастор напоминал им, «чтоб они от стыда и пороков пьянства, прелюбодейства, убивства, содомского греха, кражи, грабежа, насилия и обиды остерегались». Политическое же воздействие пастора на своих прихожан, благодатная его роль, с точки зрения консультанта-иноземца Фика, сказывались весьма глубоко и многосторонне. Пастор убеждал своих прихожан, «чтоб оные начальству были верны и послушны; за короля и его здравие и благоденствие бога молили; королю надлежащее охотно платили; повелению его и нижнему начальству не сопротивлялись; чтоб честно, праведно, мирно, постоянно, трезво и богобоязненно жили. Все оное имеет пастор христианству словом божиим изъяснить». И для

большего воздействия на души «подданных» он должен был «оным божие и начальственное наказание объявлять (буде они в том противно поступят), а божие благословение в земледелании их и пропитании оным обещать, ежели во всем послушают и последуют». Кроме того, обязанностью пасторов было зачитывать в церквах указы короля и распоряжения губернаторов. «А потом, - писал Фик, - они должны содержание кратко изъяснить и истолковать и подданных к охотному послушанию против короля [т. е. королю], к храбрости и обороне государства наговаривать» (лист 6).

В русской графе по поводу приведенной справки Фика относительно приходских порядков отмечено коротко, без указания на возможное разрешение вопроса: «Таких чинов в присутствии у дел ради вспоможения и совету нигде в губерниях не обретается». Подобный же характер имеет и замечание по поводу участия пастора в общественной и политической жизни мелкой земской единицы - прихода: «В России такого обыкновения и определения указом, дабы из священного чина при управлении гражданских дел и при взимании казенных сборов какое присутствие имели (кроме одних духовных дел), нигде не обретается» (лист 9).

Такие пункты - по выражению Петра, «решителные», затрагивавшие политические установки, - естественно, могли быть разрешены только соответствующим законодательным органом, что и было сделано впоследствии.

Второстепенные, технические должности в губерниях и дистриктах были указаны следующие: ландсекретарь; ландбухгалтер, или камерир; ландрентмейстер; ландфискал ^[648] ; ландмейстер, или «землемеритель»^[649]; гевалдигер, или смотритель тюрьмы; канцелярские слуги и сторожа. Относительно ландсекретаря, камерира и рентмейстера, хотя и отмечено в русской графе, что таких специальных чинов в русских губерниях нет, но приводимые против каждой должности функции дьяков разных статей свидетельствуют, что на практике эти должности в России уже существовали: дьяки отправляли полагавшуюся им работу под другими только названиями и по другой форме, выработанной или в старое московское время, или спешно в условиях войны - для ведения военно-хозяйственной отчетности.

Ландфискалы были установлены Петром в 1711 году, его собственноручным указом от 5 марта: «Також надлежит ему (обер-фискалу. - Н. В. ) иметь несколко под собою провинциар-фискалов»^[650]. Должность гевалдигера - надзор над тюрьмами и колодниками, арестантами, - выполняли специальные урядники. Наблюдение за бережным использованием лесов вели выборные из дворян, а также специальные надсмотрщики. К межевым делам посылались из Поместного приказа «обычайные из дворян, а также дьяки и из подьячих добрые по наказу».

Нами приведен пример сделанного по указу Петра сопоставления организации шведских и русских областных учреждений. Из этого сопоставления видно, насколько плодотворен был такой правотворческий прием. Он помогал привести в систему отдельные законодательные распоряжения Петра, изданные им в разное время и по различным поводам, давал возможность сравнить свои учреждения с такими же чужими, служившими образцом, и, наконец, помогал объективно оценить их, чтобы сознательно принять чужие порядки либо отвергнуть, сохранив или только перестроив свои, отечественные.

Согласно указу Петра, после такого сравнительного изучения иностранных законов и отечественных порядков следовало составление наброска примерного решения вопроса. Сам Петр обозначил этот момент законодательной работы выражением «оные ставить по своему рассуждению»^[651]. В отношении проекта [системы] областных судебных и административных

учреждений царь также сделал подобное указание: «Что может быть по-старому и что переменить, то все ставить на мере в Сенате и изготовить к будущей осени в доклад»^[652]. И действительно, поздней осенью, 3 ноября, Сенат рассмотрел изученное [нами] выше «Краткое описание». Результатом рассмотрения этого предварительного материала явилось постановление Сената, записанное его обер-секретарем Анисимом Щукиным, об устройстве органов местного управления в России от 3 ноября 1718 года^[653].

Приведем основные положения сенатского решения.

Относительно начальников губерний Сенат постановил: «Губернаторам и ландсгевдингам быть в таком же правлении, как в Швеции определено». Функции их было постановлено изложить в особой инструкции, проект которой для слушания должен [был] быть составлен на основании шведской инструкции. Относительно организации судебных учреждений в областях Сенаторы, зная, что царь уже дал основные установки судебного устройства в своих указах, на них и сослались: «Судам в губерниях быть так, как имянным ц[арского] в[еличества] указом определено». Сенаторы имели в виду главным образом «Доклад о Юстиц-коллегии» с резолюциями царя от 9 мая 1718 года^[654]. Разработку же деталей они поручили одному из членов Сената, президенту Юстиц-коллегии А. А. Матвееву: «А о чинах земских судей, где сколько оных быть надлежит, взять вёдение от президента Юстиц-колегии».

Для руководства средней областной единицей была установлена Сенатом должность ландфохта. Функции ее в подробностях не были намечены, кроме одной - главнейшей - сбора податей. Для исправного выполнения этой функции Сенат счел нужным, по побуждениям то ли оберегания интересов казны, то ли ограждения интересов помещиков от усердия и аппетитов будущих ландфохтов, сделать такое постановление: «Ландфохту о всех платежах, на крестьян положенных, давать книги за своею рукою помещиком или приказчиком; и по тем доходы платить в казну».

По примеру шведских установлены были должности земских секретарей при губернаторах, камериров и ландрентмейстеров, инструкцию которым также предписано было выработать. Оставлены были провинциал-фискалы, которые получили новое название - земских фискалов. Для них также было предписано изготовить к слушанию инструкцию. Установлены были особые должности землемеров и тюремных сторожей.

Особый интерес представляет отношение Сената к той части изложения Фика, в которой содержалась характеристика мелкой шведской единицы - кирхшпиля, прихода, и роли в нем пастора. Сенат констатировал, так же как и в русской графе «[Краткого] описания», отсутствие подобной областной единицы в России. Будучи принципиальным противником такого порядка, он тем не менее указал чисто формальные, бюрократические основания непригодности столь высоко оцениваемой Фиком меры. Главным препятствием к установлению приходской областной единицы Сенат посчитал противоречие вновь устанавливаемого порядка сложившимся способам рассылки указов: «Кирхшпильфохту не быть для того, что всякие наряды и посылки бывают по указом из городов, а не от церквей»^[655]. Несомненно, такая мотивировка была только бюрократической отпиской, маскировавшей другие, более серьезные основания. Указами Петра разрушались вековые институты, подрывались старые, бесспорные имущественные права, основы сложившихся социальных отношений, прокладывались новые пути и закрывались старые, и при таких условиях, конечно, порядок рассылки указов не мог служить помехой для установления новой областной единицы, если бы она оказалась

настоятельно необходимой. Суть дела заключалась не в том.

Истинные основания отрицательного отношения сенаторов к кирхшпилю крылись в следующей характерной для них фразе: «К тому же и в уездех из крестьянства умных людей нет». Введение в русское областное устройство по шведскому образцу мелкой областной единицы - прихода - находилось в полном противоречии со сложившимся крепостным строем России^[656] и теми отношениями, которые вследствие такого порядка установились между крепостными крестьянами и помещиками, с одной стороны, и между крепостными и государством - с другой. Введение ландсменов (старост) не как помещичьих приказчиков, а как органа общегосударственной власти, выбираемого самими же крестьянами, не могло ужиться с вотчинными правами владельцев земли - помещиков. Государство вторгалось бы в область отношений между помещиком и его крепостными, до сего времени никем не контролируемых. Мало того, в Швеции имелись «в каждом приходе некоторые люди, которые немдены^[657]называются, которые при ландрихтере^[658] в суде сидят и присуждают». К тому же в такие чины там не назначались, а выбирались «из крестьян люди умные и состояния доброго, также и пожиточные». А это противоречило бы вотчинной юстиции, владельческим правам собственников земли. Вследствие таких соображений сенаторы считали шведский порядок решительно неприемлемым; они полагали, что находящиеся в течение многих поколений под их опекой, судом и расправой крепостные крестьяне все без исключения «дураки», [что] «из крестьянства умных людей нет»^[659]. При этом они [сенаторы] не хотели принять в расчет, что не только в Швеции, но и в России, на земском Севере, там, где не было помещиков, крестьянские миры без всяких опекунов отправляли свое земское дело и строили его неплохо.

Таким образом, наиболее яркая особенность, отличавшая шведское областное устройство от русского, не была принята Сенатом, была отвергнута им решительно, без доклада царю. Проект вследствие этого становился все более и более русским. Но решение Сената не было окончательным. Принятие или отклонение как данной нормы, так и других зависело от царя, от его отношения к сенатскому постановлению. Перейдем к изучению этого момента.

Согласно установленному в указе от 11 июня 1718 года самим Петром порядку сенатский первоначальный проект должен был поступить на дальнейшее обсуждение в Сенате в присутствии царя: «.где буду присутствовать и ставить на мере»^[660] . Для дополнительного изучения состоявшееся постановление Сената было роздано в копиях сенаторам, участникам будущего обсуждения вопроса: «С таковой записки, с приговору, розданы копии сенатором и президентом всем ноября ж 3[-го] дня»^[661]. Такое обсуждение законопроекта в присутствии царя последовало 26 ноября того же, 1718 года.

В период между первым и вторым рассмотрениями вопроса были доставлены в Сенат два документа, весьма нужные для дальнейшей законодательной работы. Первый - Инструкция шведским ландсгевдингам, которую так давно разыскивали Фик и Нирод. Доставил ее сенатор Я. В. Брюс, получивший ее тайным образом «от своего друга», о чем он специальным доношением сообщал Петру 15 ноября того же года^[662]. Во исполнение постановления Сената

того же, 15-го, числа представил проект организации областных судебных органов президент Юстиц-коллегии А. А. Матвеев^[663]. На другой день, 16 ноября, этот проект Матвеева был взят к сноске и выписке.

26 ноября 1718 года состоялось в Сенате вторичное обсуждение проекта - [теперь уже] в присутствии царя. На этом заседании были рассмотрены основные положения предыдущего сенатского изучения шведских и русских областных порядков. От него [от этого заседания] остались два документа, оба написанные рукой Петра. Первый из них содержал перечень должностей, которые намечалось ввести в русских областях^[664]. В нем названия должностей были даны по-шведски или по-немецки с переводом на русский язык, например: «ланцгевдинг - глава земской», «обер-ландрихтер - вышней земской судья», «ландсекретарь - земской дьяк» и т. д. В результате оказалось, что для всех должностей нашлись русские названия, кроме двух: кирхшпильфохта и нотариуса. Этих последних не было в русском областном устройстве, не предположены они были и к установлению, поэтому и не нашлось для них обозначения по-русски.

В качестве общегражданских должностей были названы: для областной единицы - губернии или провинции - «ландсгевдинги, или главы земские», а для уезда, как стала с тех пор называться прежняя русская «доля» и проектируемый Фиком шведский «геррар», - «ландскомиссар, или земский комиссар». Не следует забывать, что земский комиссар не впервые был назван теперь и запроектирован к введению в русское областное устройство. Он, как видно из «Краткого описания», находился уже в области при ландрате в качестве его помощника специально по сбору податей с доли и земских дел: «Да с теми ж ландратами для управления всяких сборов и для земских дел в каждой доле быть комиссаром по одному». Таким образом, к двум периодам в истории института земских комиссаров, указанным М. М. Богословским, нужно прибавить еще один, до областной реформы 1718-1719 годов^[665]. Это наблюдение дает основание заключить, что и самое название этой должности, подобно высшей в области - воеводы, не являлось даже переводом со шведского.

Для низшей областной единицы - прихода - не было установлено должности кирхшпильфохта - полагаем, по иным основаниям, чем те, которыми Сенат мотивировал свое мнение. Петр никогда не отказывал ни себе, ни своему народу в высших формах гражданственности только вследствие того, что русский народ еще был темен, невежествен и пассивен. Он [Петр] насаждал новые, лучшие порядки передовых «регулярных» государств и мерами воспитания, побуждения и принуждения подтягивал все общественные группы и классы: дворян, духовенство, купцов, промышленников, ремесленников, крестьян - до того положения, при котором эти формы и порядки были бы им по силам. И тем не менее Петр, так же как и Сенат, не принял кирхшпиля, прихода, как земской единицы, хотя и по другим мотивам.

Основания к тому были у него следующие. В 1718 году только что кончилось дело царевича Алексея Петровича, из которого выяснилось, что и он, и его сторонники возлагали большие надежды на использование церковной организации в своем стремлении парализовать усилия Петра, направленные на культурное сближение России с Западом, и его достижения в этом отношении. Но и помимо того, одной из основ политических воззрений Петра было недопущение вмешательства духовенства в государственные и гражданские дела. Недаром царь ввел в написанный им в 1715 году, 12 января, закон - «Пункты в прибавку исповедания архиереом» - особое запрещение, пункт 7: «В мирские дела и обряды не входить ни для чего,

разве какая явная неправда показана будет»^[666]. Поэтому в его намерения и планы не входило вызвать к жизни в качестве мелкой земской единицы кирхшпиль, объединить вокруг церкви земских людей и тем самым облегчить оказание воздействия на приход наиболее близкого к нему представителя церковной иерархии - священника, тем более в такое время, когда перед Петром стояла еще задача освободить из-под векового влияния церкви мысль и мировоззрение русских людей путем формального ее [церкви] обезглавления - отмены патриаршества в России.

Судебные функции, по изучаемому наброску должностей, сосредоточивались в провинциях в руках обер-ландрихтера, по-русски - «вышнего земского судьи», а в уездах - [в руках] «ландрихтера, земского судьи». В основе этой части проекта лежало установление Петром должности ландрихтера по указу от 24 апреля 1713 года^[667], которым впервые она была введена в России. Более детальная разработка организации суда в областях была дана в названном выше проекте президента Юстиц-коллегии, А. А. Матвеева. Намеченная в рассматриваемом перечне организация судебных учреждений и должностей не была окончательной. Последнюю редакцию законопроект в этой части получил в связи с законодательной выработкой текста «Указа о челобитчиках».

Новостью для русского областного устройства было принятие отдельных должностей: бухгалтера, по-русски - «земского наблюдателя сборов», и ландрентмейстера, или «земского казначея» ^[668] . Установленные же Петром должности земского дьяка, земского фискала, межевщика и профоса, или тюремного надзирателя, - все это должности, хорошо знакомые русскому законодателю и населению России.

Из приведенных сопоставлений, нами сделанных, нельзя не видеть, что проект областной реформы в результате вторичного сенатского рассмотрения с участием царя все более приближался к русским административным порядкам, которые успели уже твердо сложиться к тому времени под влиянием потребностей управления, будучи установлены сепаратными указами Петра.

Наконец, в последний момент - при выработке инструкций: воеводской, ландсекретарской, камерирской и других - областное устройство еще более приобрело черты и характер русского управления. Хотя во втором, собственноручном указе Петра, написанном на том же заседании 26 ноября, и содержалось распоряжение о выработке этих инструкций на основании шведских, но и там было подчеркнуто всегдашнее указание царя о заимствовании «с рассуждением». Петр писал: «В губерниях всех людей во все управления определить и им дать инструкции и прочие порядки все против шведского (или что переправя)»^[669].

На примере «Инструкции [или Наказа] воеводе» можно видеть, что она, так же как и прочие законодательные акты, отражала распоряжения Петра, изданные им законодательным путем в форме сепаратных указов, и меры в виде отдельных предписаний губернаторам и вице-губернаторам, широко им проводимые. Не ставя своей задачей дать историю ее [Инструкции] законодательной выработки, остановимся на более важных ее нормах.

Название самого акта - «Инструкция или Наказ[...]» - новое и старое; последнее роднит его со старыми административными порядками, а также и с теми наказами, которые давались Разрядным и Сибирским приказами воеводам еще в московский период. Название должности - воевода - также старое, московское; шведское - ландсгевдинг - имело место только в процессе выработки законопроекта. По Инструкции, среди многих функций должности воеводы одни были обычны для администрации XVII века, другие были вызваны новыми задачами, которые

ставились жизнью и осуществлялись Петром.

Среди первых важнейшая - надзор за судебными учреждениями (главы 5 и 6) - входила в круг обязанностей и старых воевод, и губернаторов до областной реформы. В частности, как уже отмечено, по указу Петра от 24 апреля 1713 года ландрихтер находился «под вышереченным консилиум[ом] в своей провинции», в котором губернатор был «не яко властитель, но яко президент». Сказались на Инструкции также порядки, установленные «Воинскими процессами», например в [ее] главе 6 - «О смертных делах».

Военные функции воеводы (главы 7-8, 35-37) были изложены в полном соответствии с реформой по размещению «полков на уезды», проводимой тогда отдельными указами царя. Такими указами были, например, написанный Петром 26 ноября 1718 года закон «О земских поборах с крестьян»^[670] или указ от 26 января 1719 года о переписи населения^[671]. Также введено было в Инструкцию (глава 33) ранее изданное Петром распоряжение «г[осподам] губернаторам» о строгом надзоре за применением «Указа о разделении движимых и недвижимых имений» от 18 марта 1714 года^[672]. В духе общей политики Петра была составлена находящаяся в связи с [этим] указом специальная статья (глава 31) о защите воеводами крестьянского населения в определенных случаях и от самих помещиков, «понеже есть некоторые непотребные люди, которые своим деревням сами беспутные разорители суть»^[673].

Среди глав, устанавливающих новые обязанности воевод и губернаторов, находится целый ряд таких, которыми предусматривалась деятельность администрации по части полиции, понимаемой в широком значении этого слова. В главе 4 предписывалось воеводам: «О академиях же, школах и госпиталях надлежащее попечение иметь». Главой 9 им вменялось в обязанность «старательно смотреть» за ходом дел на казенных заводах и за приставленными к ним заводчиками, и в частности - «удоволствованы ли у них работные и рукоделные люди». Глава 38 предписывала воеводам «тщателное осмотрение иметь» за частными рудокопными и прочими заводами, чтобы они «в добром состоянии были содержаны и мастера б и рукодельные люди при таких заводах всякие припасы и, что понадобится, со временем доставали, а возвышением цены в хлебе и в прочих харчах не утеснять». Воеводы должны были оказывать особое содействие в разведках природных богатств на территории врученной их попечению провинции.

Делая подробный анализ воеводской Инструкции, академик М. М. Богословский пришел к выводу, что представленная в ней широкая картина деятельности воеводы была только декларацией пожеланий законодателя, а не изложением норм, обязательных к исполнению. «Жестоко ошибся бы, разумеется, тот, - пишет он, - кто счел бы ее за изображение того, что было, а не за платоническое только указание на то, что должно было быть»^[674]. Собранные нами архивные материалы в томе III нашей работы «Законодательные акты Петра Великого», принятом к публикации Институтом права Академии наук СССР, дают документальные доказательства тому, что административные лица при Петре, его губернаторы, вице-губернаторы, коменданты и прочие, не были белоручками и «старыми судьями», а, так же как и сам царь, являлись практиками, строителями, руководителями всяких работ; они распоряжались делами в дубовых рощах, у пильных мельниц, на корабельных верфях, кирпичных заводах, у доменных печей и т. д. Из приведенных нами документов видно, что губернаторы при Петре не на словах только, а на деле лично организовывали школы, вербовали

для них учеников, проводили каналы, снаряжали геологические разведки, заведовали казенными заводами и содействовали в их организации частным заводчикам. Притом указанные черты их деятельности имели место не только в последний период царствования Петра I, после издания Инструкции воеводам, но и в самые начальные годы его самостоятельного управления.

Приведем в доказательство [этого] нашего положения некоторое количество типичных фактов участия местной администрации в культурном и экономическом развитии страны - безразлично, по своей ли инициативе [действовала при этом администрация] или по указаниям и требованиям царя.

В 1702 году, 4 марта, именем царя писал начальник Сибирского приказа думный дьяк А. А. Виниус в Сибирь, на Верхотурье, стольнику и воеводе К. П. Козлову со товарищи о передаче тулянину Никите Демидову, мастеру оружейного и железного дела, казенных Верхотурских заводов и земель по Невье, Тагилу и другим рекам. Воевода в силу указа Виниуса должен был послать людей описать Невьянские заводы, передать их прибывающему из Тулы заводчику и далее следить за ходом работ на заводах, за взаимоотношениями заводчика с местным населением, передаваемым Демидову вместе с землями на основании данной от правительства привилегии^[675].

Те же обязанности содействия росту промышленности лежали на сибирском губернаторе и через двадцать лет, когда оказалось нужным положить известные границы монопольному владычеству на Урале предприимчивого заводчика Н. Демидова, чтобы расширить и углубить использование, в интересах государственной обороны, природных богатств Урала, для чего был послан в Сибирь олонецкий комендант, специалист и организатор, военный инженер Вилим Геннинг. 29 апреля 1722 года Петр в собственноручной инструкции Геннингу, давая целый ряд указаний ему и местной администрации, писал: «Что на первое время, пока из Сенату определится, у которого губернатора или воеводы будет требовать людей и протчих потребностей, давать им не отсылаясь, дабы дела не остановить»^[676].

Около времени издания воеводской Инструкции из Кабинета Петра был послан обширный указ царя астраханскому губернатору А. П. Волынскому, содержавший целую программу развития губернии. Программа основывалась на доношениях [самого] губернатора, которого Петр высоко ценил за проявляемую им инициативу. Рекомендуемые мероприятия находились в тесной зависимости от климатических и прочих географических особенностей края. Волынскому предписывалось завести «аптекарский огород», сделать оранжерею, в которой содержать вывезенные из Персии деревья и разные редкие растения; завести виноградные сады в Гребенях, для чего послать туда мастеров из Астрахани; попытаться засеять степи дубовыми желудями по примеру искусственного разведения лесов в Европе. Ему предлагалось также организовать, по примеру других губерний, овчарные заводы, конские заводы и вывести новую чистую породу лошадей от персидских жеребцов и черкесских кобыл; также выписать из Персии буйволов, завести кожевенные заводы. Ему было указано произвести разведку недр в губернии, для чего послать мастеров рудокопного дела из Берг-коллегии в горы «для обыскания руд»; научиться солить свежих осетров и севрюг, попробовать заливать их рыбьим жиром и закупоривать в бочки; организовать обучение обработке леса, а также устроить в Астрахани цехи для каждого ремесла «и тамошних молодых людей обучать»^[677].

Если в одних случаях центральные власти приветствовали инициативу местных органов, углубляя ее и помогая осуществлению их предложений, как это видно из указа Волынскому, [то] в других случаях, когда предложение не было признано полезным или своевременным, инициатива ограничивалась. В этом отношении характерным документом является указ от 12

мая 1721 года, данный из Берг-коллегии архангельскому вице-губернатору. До сведения Берг-коллегии было доведено [сообщение] об обнаружении в Пустозерском уезде [природных запасов минеральных] красок, а также нефтяных источников. Берг-коллегия в данном случае не склонна была вести широкую разведку для использования местных богатств. Она мотивировала это так: «И ежели для собирания таких красок в те места определить нарочных людей, и в том токмо будет государеву интересу убыток, а прибытку надеяться невозможно, для того что тот Пустозерской уезд от С[анкт] - Петербурга и от Москвы в дальном расстоянии». Однако на нефти она остановила свое внимание: «А нефтяной ключ велеть освидетельствовать и учинить из него пробу Архангелогородской губернии аптекарю или кому из них пристойно, кто б во оном знал искусство». Для осуществления этого распоряжения коллегии архангельскому вице-губернатору Ладыженскому было предписано организовать, выражаясь современным языком, «разведочную экспедицию» на реку Ухту^[678].

В более близких и выгодных местах вместе с освоением данного края шел усиленный поиск богатств земных недр. Приведем примеры. 28 июля 1709 года доносил Петру товарищ^[679]азовского губернатора Иван Толстой, что послал капитана Штока для разысканий в степь, в разные места, «и в которых местах какую руду и краски сыскал, и по пробе из которой руды явилось серебро и краски, и где оные руды взяты, и тому образцы и местам чертеж послал я, раб твой, к в[ашему] в[еличеству] с ним, Штоком, июля в 28[-й] день»^[680]. Тот же азовский товарищ губернатора Иван Толстой в том же, 1709 году доносил, что «на Бахмуте соль варить начал при себе июня с 4[-го] числа ныне на Бахмуте соль парить начнут вскоре на 10 сковородах. И впредь заводить стану»^[681].

В степях по указу Петра было предписано завести конские заводы, а наблюдение за ними вменялось в обязанность воеводам. «Завести конские заводы, - писал Петр в январе 1712 года, - а именно: в Казанской, Азовской и Киевской губерниях; а для заводу кобыл и жеребцов купить в Шлезии и Прусах»^[682]. Петр и впоследствии не переставал интересоваться результатами своего указа. В связи с этим 10 октября 1719 года генерал-адмирал Ф. М. Апраксин писал воронежскому вице-губернатору Колычову [Колычеву]: «Извольте послать на Скопин и тамо конской завод, а именно кобылиц цуковых, жеребцов и жеребят всех, что есть, прикажите переписать верно и с тою ведомостью немедленно извольте прислать к нам комиссара Кареева самого, чтоб мы о том были известны и, ежели когда изволит спросить ц[арское] в[еличество], могли о том донести»^[683].

Как сам Петр, так и Сенат в случаях, когда нужно было поднять производство каких-либо продуктов, например кожи, шерсти, пеньки, соли, селитры и прочего, неизменно обращались к губернаторам. Приведем примеры. 8 ноября 1712 года Сенат извещал Петра - по поводу его указа об увеличении выработки селитры для производства пороха на русских заводах - о принятых им [Сенатом] мерах: «И дабы на всех прежних и новых селитряных заводех селитру варили против прежних лет с бо2льшим умножением, о том к губернатором оных (Киевской и Казанской. - Н. В. ) губерней, також и в Азовскую губернию в указех написано с

подтверждением»^[684]. То же было и с организацией овчарных заводов в южных губерниях^[685].

Необходимо особенно подчеркнуть при этом, что воеводы, коменданты, губернаторы и вице-губернаторы не только делали распоряжения через других лиц или рассылку указов, но и сами лично бывали у разных хозяйственных дел, организовывали их, руководили выполнением поставленных задач. [Приведем] примеры. 11 августа 1703 года доносил из Воронежа «первый адмиралитеец», начальник воронежского судостроения и складывавшейся тогда территории Азовской губернии, Ф. М. Апраксин Петру «на Олонецкую верфь» об Устюженских заводах, о ходе построек домен. «Две домны задули и льют на флот непрестанно пушечные ядра», - сообщал он царю, обнадеживая, что вскоре следующие «четыре домны, чают, совершатся ж»^[686]. Сам же Апраксин в то время был занят на воронежской верфи судостроением.

В июне 1709 года доносил Петру московский комендант князь М. Гагарин об истечении сроков работы трех английских мастеров хрустального дела на московском Воробьевском заводе. Из них сначала лишь один соглашался остаться в России, притом самый лучший, «которой составливает ко оному делу материю всех цветов, и печь и горшки делает же, и заводы все того дела управливает» и с которым комендант по указу царя заключил контракт об обучении нескольких учеников из русских людей. Потом и другой мастер дал согласие остаться работать в России^[687]. В сентябре того же года Гагарин опять доносил царю, что английские мастера подрядились обучить в течение года шесть русских учеников за 500 рублей (около 4000 рублей золотом)^[688]. К нему же царь направил указ о передаче Воробьевского завода на определенных условиях англичанину Вилиму Лейду^[689].

В круг обязанностей губернаторов и комендантов при Петре входило также комплектование и содержание «работных людей» на заводах. Казанский комендант, впоследствии вице-губернатор, Никита Кудрявцов [Кудрявцев] находился в постоянной переписке с Кабинетом Петра по поводу разнообразных хозяйственных вопросов: заготовки корабельного дубового леса, оборудования пильных мельниц, организации завода пумповых кож и казенной шерстяной фабрики, сплава леса и готовых судов в Петербург и прочих. В своих доношениях он иногда выдвигал предложения о комплектовании и содержании необходимых ему для заготовки леса и кораблестроения рабочих. Вот два таких предложения из доношения 1712 года. Пункт VII - «Впредь по тамошнему усмотрению к лучшеству людей не повелит ли в[аше] ц[арское] в[еличество] быть для рубки в лесу непременно в работе повсягодно из рекрут, сколько в[аше] в[еличество] укажет, на определенном им жалованье, которым бы отвести близ таких лесов под усадьбы и места, дабы оное дело всячески умножить и распространить без излишних расходов». Или в следующем, VIII пункте: «Подмастерью чтоб у того дела быть рускому и мягкосердечному, которой бы токмо указывал оным работником безо всяких прихотей и жесточи, дабы наемным работным людем повадно было в найме цены с уступкою иметь»^[690].

В своих доношениях олонецкий комендант Вилим Геннинг не раз останавливался на казенных нарядах и непосильных поборах с приписанных к Петровским заводам крестьян и

часто ходатайствовал за них перед царем. Эти его ходатайства всегда встречали со стороны Петра положительное отношение. Вот, например, ответ из Кабинета царя на одно из доношений Геннинга в голодный 1722 год. 5 марта этого года из Кабинета Петра был послан указ комиссару Катаеву, заведовавшему в Олонецком уезде Крохинским и Бадожским продовольственными магазинами, с приказанием отпустить «коменданту олонецкому Вилиму Геннингу для нынешнего хлебного недороду на счет Адмиралтейской колегии (для раздачи взаймы бедным крестьянам, которые не имеют хлеба) 7000 четвертей, в том числе одна половина ржи, другая - овса»^[691].

По указаниям Петра и Сената губернаторы занимались также насаждением образования во вверенных их попечению губерниях. Приведем несколько примеров. Вот три указа центральных властей губернаторам за 1715 год об организации в губерниях учебных заведений различных типов. 15 декабря этого года был доставлен из Кабинета Петра указ Сенату о посылке из школы г[осподина] адмирала учеников, которые выучили географию и геометрию, «во всякую губернию по два человека для науки молодых ребяток из всяких чинов людей»^[692]. В том же декабре, 10-го числа, Сенат, также по указанию Петра, разослал во все девять губерний 287 листов указа о размножении во всех губерниях льняных и пеньковых промыслов по примеру того, «как обыкновенно промышляют льном во Пскове и в Вязниках, а пенькою в Брянску и в других городах». При этом указывались нормы расширения участков земли под посевами и выгоды этой меры «для всенародной пользы и им (крестьянам. - Н. В. ) поживления». Указ вменял в обязанность областной администрации: «А где тому не обыкновенны, как лен и пеньку учреждать, дабы обучали крестьян»^[693].

В этом же, 1715 году, 3 ноября, Петр издал указ о новом способе обработки кож - с ворваньим салом, а не с дегтем^[694]. Прояснив в собственноручном указе преимущества нового способа обработки кож, Петр предписал организовать в Москве школу, в которую повелел собрать из каждого города по нескольку кожевенных заводчиков^[695]. Одновременно с этим Петр послал дворянина Юрия Нелединского в Москву для организации названной школы^[696]. Об оказании содействия ему Петр направил московскому губернатору указ, в котором писал: «Послан к Москве для обучения делания кож Юрья Лединской, которому чини всякое вспоможение в том его деле, дабы ни за чем не остановить сего дела, также что взыщется на вас»^[697]. Из остальных губерний, где имело место кожевенное производство, губернаторы должны были прислать учеников в московскую школу и в дальнейшем следить за внедрением новых приемов выделки кож в производство. Петр в собственноручном указе, разосланном губернаторам, сообщая о состоявшемся распоряжении, предупреждал их: «.и [с]мотри, по исшествии двух лет чтоб сей указ был весьма исправлен»^[698]. Эта школа-завод, в которой обучались кожевенные заводчики, собранные со всей России, существовала в Москве в следующие 1716 и 1717 годы. По окончании установленного двухлетнего срока Петр провел в

своем указе от 17 января 1718 года полное запрещение приготовления юфти с дегтем - под угрозой жестокого наказания за неисполнение^[699].

В 1716 году указом Петра Сенату было повелено организовать в губерниях специальные овчарные станции-заводы, на которых иностранные специалисты-овчары должны были обучать местное население культурному овцеводству. Организация таких показательных станций также была поручена губернаторам^[700] . Со свойственной Петру настойчивостью в выполнении поставленных задач он повторил свой указ незадолго до смерти, 15 июня 1724 года, «полковникам малороссийским». В нем, призывая украинскую администрацию следовать публикуемому регламенту о содержании овец, он убеждал полковников: «Надлежит вам самим по тому поступать и тем дать образ всем полку твоего жителем»^[701].

В 1721 году, 28 апреля, был издан указ об организации по губерниям обучения крестьян уборке хлебов косами вместо серпов. Ответственными за подготовку крестьян к этому делу являлись по указу губернаторы, которые должны были к установленным срокам давать царю отчет о ходе работ по обучению крестьян косьбе^[702].

Губернаторы должны были обеспечивать подобные школы и положенным количеством учеников, и всем необходимым для ведёния дела. В случае уклонения учеников от обучения начальники губерний должны были вновь водворять таких дезертиров к местам их занятий. Вот характерный пример возвращения из бегов вице-губернатором Архангельской губернии одного из дезертиров учебы. В 1719 году сбежал из Венеции посланный туда для обучения навигационной науке вологодский помещик Иван Морков. Стремясь избавиться от грозившего ему возвращения к занятиям, он принял пострижение в монахи. Это героическое средство тем не менее не помогло. По требованию из Кабинета Петра только что постриженный иеродиакон Иоасаф [в миру - И. Морков] был взят под арест вице-губернатором Ладыженским и отправлен в Петербург, в Адмиралтейство. По прибытии в столицу чернец был доставлен в Александро-Невский монастырь к архимандриту Феодосию для снятия монашеского чина. После этого, очевидно, должны были последовать известные меры взыскания за уклонение дворянина от своих гражданских обязанностей^[703].

Мы привели сравнительно небольшое количество фактов, и тем не менее они уже дают определенное представление о характере управления областной администрации при Петре. В ее обязанности входили не только сбор налогов, оказание содействия военным и судебным властям, борьба с разбоями и т. п., но и широкая область работы над поднятием культуры и развитием производительных сил вверенного ей [администрации] края. Эта сторона деятельности областных начальников и отражена в Инструкции воеводам. Поэтому нормы, изложенные в ней, содержали не мечтания законодателя и не предписания, заимствованные и перенесенные из другой, более культурной среды, а вполне реальные требования к каждому администратору, проводимые на практике и, по воззрениям законодателя, совершенно обязательные для «главы земского». Мало того, «годностью» к такой именно службе государству и определялась степень знатности лица в эпоху Петра^[704].

Сделанный нами анализ источников, относящихся к законодательной выработке положений областной реформы 1718-1719 годов, приводит к выводу, что в основном эта

реформа была плодом административного творчества Петра. В отдельных своих частях она начала складываться задолго до формального начала законодательной работы над ней, [еще] в сепаратных указах царя. Пересмотр и приведение в систему отдельных мероприятий были предположены Петром вместе с началом разысканий иностранных источников для реформы центральных учреждений, начиная с указа в 1715 года князю Долгорукому^[705]. При выработке основных норм законодательные органы исходили из шведского административного устройства, при сопоставлении с которым русских административных порядков они имели возможность видеть черты сходства и различия в организации областей в том и другом государствах. При неоднократном обсуждении будущего закона в Сенате проект все более и более приближался к уже установленным русским административным порядкам, становился таким образом национальным. Эти русские черты областное устройство приобрело особенно в последний момент правотворческой работы - при выработке инструкций областным должностным лицам, и прежде всего воеводской. Новостью в реформе было установление камеральных должностей и снабжение их инструкциями, составленными на основании шведских, взятых в интерпретации камеррата Генриха Фика.

Те же черты серьезного, вдумчивого отношения к предмету обсуждения и полную самостоятельность в разрешении основных положений будущего закона можно наблюдать при законодательной выработке и других важных актов Петровской эпохи. Изучим на основании архивных источников приемы и характер законодательной работы над другими законодательными актами Петра I в этой стадии «экзаминации» закона - над Генеральным регламентом, Воинскими артикулами и Регламентом Главного магистрата. Условимся первоначальный проект называть первой (или А) редакцией, а последующие редакции - второй (Б), третьей (В) и т. д.

Генеральный регламент ^[706] имел рекордное для законов Петра количество чтений - редакций, а именно двенадцать^[707] . Это обилие редакций объясняется исключительной важностью закона, так как им устанавливался новый, европейский порядок организации административных учреждений и ведения дел в них, общий для всех учреждений, центральных и местных. Как во вновь устанавливаемых учреждениях Петра, так и здесь при законодательной выработке норм старое встречалось с новым, поэтому приемы правотворчества в этом случае приобретают особый интерес, и, кроме того, они типичны вообще для всего законодательства Петра I.

Как мы уже указывали, текст проекта Генерального регламента после перевода его с немецкого языка был вследствие распоряжения Петра разослан по всем государственным коллегиям для исправлений^[708]. Замечаний по этому поводу заинтересованных учреждений и лиц в архивах не находим, хотя, несомненно, проект был изучен в каждой коллегии и президенты, они же сенаторы, довели до сведения Сената свои замечания при общем его обсуждении. Необходимо указать, что проект изучаемого закона составлялся при деятельном участии Генриха Фика, который в основу русского регламента положил шведский «Cantselie Ordningh Cancellij Collegium» от 1661 года, 22 сентября^[709]. Этот источник был известен русским законодательным органам не в переводе или подлиннике, а в интерпретации Фика. Он изложил его и дополнил в связи с событиями последних десятилетий, и в частности времени Карла XII, в докладной записке «Kurze Beschreibung der koniglichen Schvedischen

Reiches-Kanzeley, oder des Kanzeley-Kollegii in Stockholm» - «Краткое описание Королевско-шведской Государственной канцелярии, или Коллегия-канцелярии в Стокгольме»^[710]. Стремясь перенести в Россию шведское государственное устройство, однако будучи не вполне знаком с государственными порядками, устанавливаемыми Петром в его сепаратных указах, Генрих Фик предложил в своем проекте много такого, что не могло быть принято ни Сенатом, ни Петром. Поэтому часть предложенных Фиком норм была вычеркнута, а часть - переделана в полном соответствии с духом и задачами проводимой реформы, со служебным характером и привычками русских служащих того времени.

Первая - А - редакция, перевод Регламента с немецкого языка, во второй и третьей редакциях подвергалась главным образом исправлениям со стороны стиля. Эти стилистические исправления чрезвычайно важны для изучения истории русского языка, в связи с введением в русскую речь огромного количества новых, европейских терминов, служебных и канцелярских. В тексте Генерального регламента [в] томе I «Законодательных актов Петра I» [издания] Института права Академии наук СССР отражена эта работа Сената над законопроектом.

Одновременно со стилистической работой Сенат сосредоточивает свое внимание и на содержании некоторых глав, которые особенно возбудили его интерес и вызвали настороженность своей необычностью для русских административных порядков или неожиданной новизной проектируемых норм. Такими главами явились, прежде всего, III и IV - «О докладчиках в калегейных делах»^[711]. Проект, вслед за шведским источником, предполагал для сношений коллегий с верховной властью или - в отсутствие носителя ее, императора, - с Сенатом учредить при Коллегии иностранных дел специальных министров и при них штатс-секретарей, наподобие шведских Rijksens Radh и при них Secretarii Status^[712][713]. «И понеже е[го] ц[арского] в[еличества] всемилостивейшее соизволение есть, чтоб все дела, которые из колегиев до его высочайшей персоны или, в его небытность, до Сената для вершенья приходят, в надлежащем порядке донесены и отправлены были, того ради е[го] ц[арское в[еличество] в своем Государственном Канцелярном калегии некоторых министров учредил, которые бы е[го] в[еличеству] о калегейных и внутренних государственных нуждах докладывали и каждое дело своего ведомства подписывали ж», - проектировалось в главе III714.

Принятие Сенатом изложенной нормы нарушило бы установившийся порядок сношений государственных коллегий с Сенатом и Сената - с верховной властью. Президенты коллегий в этот период являлись членами Сената, и при таких условиях не имело смысла установление отдельного звена для восхождения дел из коллегии в Сенат. Также о полном непонимании роли Сената при пребывании в столице царя говорило проектирование института названных докладчиков из Канцелярной коллегии царю по делам всех коллегий, минуя Сенат. Эта несообразность сразу же обратила на себя внимание Сената, вследствие чего он по поводу этих глав, III и IV, положил резолюцию: «Доложить ц[арскому] в[еличеству]»^[714]. На докладе, как уже было указано выше, эти главы вызвали распоряжение Петра о составлении специальной «Должности Сената». Поэтому в четвертой редакции Регламента был уже помещен текст нового закона, «Должности Сената», после исправления его самим царем^[715].

Петр имел совершенно определенные взгляды на роль и значение Сената в русском

государственном управлении. Поэтому проект Фика не только не поколебал их, но, наоборот, дал повод царю с предельной ясностью выразить представление о нем [об этом органе] в «Должности Сената». Петр отверг предложение Фика о реорганизации Сената, этого высшего административного органа, подобно тому как не принял его же предложения относительно установления в России мелкой земской единицы - кирхшпиля, прихода. Иное дело - после смерти Петра, когда среди высших государственных деятелей при его преемниках появились олигархические тенденции к установлению органа над Сенатом, между ним и верховной властью. Тогда тот же самый Фик предложил вариант на ту же тему в проекте «Объявления не в указ». И он был принят.

Также необычной, не соответствовавшей русскому общественному строю и служебным порядкам, была норма главы XXV - «О почитании рангов», - в которой проектировалось: «Всем президентом от колегиев надлежит немедленно повинным быть графом, вице-президентом - бароном, а протчим служителем, до секретарей и надзирателей сборов в колегиях також, - шляхтичам, хотя оные не в таком чине родились или от коронованных глав во оные не учреждены, честь отдавать же»^[716]. Хотя во второй редакции Сенат исправил «немедленно повинным быть графом» на более умеренное [выражение] «равное с графами почтение отдавать», но в четвертой уже редакции нашел нужным доложить этот пункт царю: «Доложить ц[арскому] в[еличеству]» ^[717] . В следующей, пятой редакции Петр положил резолюцию о составлении общего закона о рангах: «Ранги учинить общие во всем государстве»^[718], после чего и началась длительная и интенсивная работа над Табелью о рангах.

Внимание Сената было привлечено и к главе XXVII - «О порядочном суде и процесном образе на время», - в которой разработан был вопрос о подсудности служителей коллегий по преступлениям служебным и общегражданским. В ней между прочим проектировалось: «Иностранные колегейные служители имеют по персоном, как в частных (гражданских. - Н. В. ), так и [в] розыскных тяжбах, следуя договорным милостивейшим привилиям^[719], оные по германским и римским правам суждены быть»^[720]. Во второй редакции по этому пункту Сенат постановил: «Доложить государя»^[721]. В пятой редакции последовало распоряжение Петра, записанное обер-секретарем Сената Щукиным: «Велено сей пункт изъяснить против шведского права вице-президенту Бреверу»^[722]. Окончательное разрешение вопроса как относительно подсудности, так и [относительно] рангов служителей коллежских не вошло в Генеральный регламент.

В заключение разбора наиболее характерных глав Генерального регламента, остановивших внимание Сената при первом же ознакомлении с ними и вызвавших неизменную резолюцию «Доложить ц[арскому] в[еличеству]», остановимся еще на главе XL редакции А с оригинальным названием: «О воспиталщиках при канцеляриях»^[723]. Во второй - Б - редакции

эта глава была озаглавлена: «О пищиках, для обучения данных канцелярии»^[724]; в редакции В - «О молодых людех для обучения при канцелярии»^[725]. В ней было установлено, «что е[го] в[еличество] соизволение имеет» (во второй редакции прибавлено: «...и намерение есть») при каждой коллегии и канцелярии принимать и обучать списыванию бумаг и арифметике желающих служить «по препорции каждой колегии», чтоб потом ими замещать вакансии «при случающем пустом месте». Казалось бы, эта, самая ординарная норма не должна была вызвать какого-либо дальнейшего углубленного изучения и законодательного определения. Между тем рассмотрение главы привело Сенат к решению: «Доложить е[го] в[еличеству]». А впоследствии, в окончательной редакции, эта глава явилась целым положением о служебных кадрах, отражающим политику Петра в комплектовании и подготовке личного состава в центральных учреждениях государства.

В изучаемой главе (А, Б, В, Г-редакции - глава XII; Д, И, М-редакции - глава XI) не могли не найти свое отражение различные интересы и задачи Петра: с одной стороны - его стремление освежить затхлую подьяческую среду путем привития культурных навыков служащим коллегий и канцелярий, а также привлечением на гражданскую службу не состоявшего в войсках дворянства, с другой стороны - опасения царя уменьшить сверх меры военные кадры и, наконец, его намерение повысить значение образования, связав служебные привилегии для дворян и разночинцев со степенью полученного образования и служебным стажем. Такая сложность задач и планов, переплетающихся в вопросе о подготовке кадров для центральных учреждений, конечно, была известна Сенату, поэтому он, прибавив к тексту первоначального проекта пункт: «К чему позволяется как из шляхетства, так и из других чинов допущать» ^[726] , в четвертой редакции поставил крест против слова «шляхетства» и решил доложить царю^[727].

На докладе в пятой редакции ^[728] рукою секретаря Сената Позднякова написана, по-видимому под диктовку Петра, новая редакция главы, содержащая полное разрешение столь сложного вопроса. В новой редакции вычеркнуты слова «так и из других чинов», вследствие чего может показаться, что коллежские молодые люди - юнкоры - могли комплектоваться только из дворянства. Но такое понимание было бы неправильным. Центр тяжести новой редакции главы после исправления и дополнения ее Петром состоит в позволении и допущении дворянской молодежи к занятию «подьяческих должностей». Законодатель стремится изменить презрительное отношение дворянства к гражданской службе в низших ее рангах. «Того ради, - убеждает Петр дворянство и все общество, - сего фамилиям знатным и шляхетским в укоризну не ставить, и дабы всяк ведал, что кроме сего пути никто произведен быть в вышней градус и до министерского чина не может». Служебная карьера для всех должна быть одинаковой: получение образования, изучение дела при коллегии и постепенное продвижение «в вышние чины по градусам». В заключение Петр, опасаясь отлива дворянства в гражданскую службу, более спокойную и оседлую, устанавливает пропорцию внутри каждой семьи для военной и гражданской службы.

Приведенные характерные случаи доклада Сената Петру по поводу отдельных глав Регламента не должны создавать впечатления, что роль Сената только тем и ограничивалась, что сенаторы указывали Петру на те места проекта Регламента, приемлемость которых для русского закона вызывала у них сомнение. Их обязанностью и по «Должности Сената», и по

сепаратным указам царя являлось представление собственного мнения при докладе. «Буде же и всем (сенаторам. - Н. В. ) оное дело вершить невозможно, то предложение и свое мнение в доклад», - установил Петр в собственноручном проекте «Должности Сената»^[729]. Ту же норму он предписал в Генеральном регламенте и в отношении докладов коллегий Сенату. «Колегии при докладах Сенату имеют все основания и обстоятелства написать и мнение свое о том деле напоследи приложить», - устанавливал проект Генерального регламента в первой редакции. Петр в десятой редакции прибавил: «.без чего в Сенат секретарю не принимать, ни колегии докладывать не дерзать»^[730]. Поэтому решение вопроса на докладе, формулированное Петром или записанное обер-секретарем Сената, являлось совместным решением вопроса. Во всяком случае, оно принималось после ознакомления Петра с мнением Сената.

Доклады Сената, как при обсуждении отдельных положений законопроекта, так и по поводу случаев, возникавших в порядке управления, когда обнаруживалась необходимость считать разрешение отдельного случая прецедентом для подобных дел или установить по поводу его определенную норму, носили характер законодательного почина. А потому и эти доклады нужно присоединить к тем моментам, когда, как мы рассматривали выше, возбуждалась законодательная инициатива. Такие доклады были не единичным, а постоянным явлением - одинаково как в сфере законодательства, так и [в сфере] управления.

Вторым источником, откуда Сенат черпал критерии при обсуждении законопроектов, было законодательство Московского государства - Соборное уложение 1649 года и новоуказные к нему статьи. Например, при обсуждении норм Генерального регламента, [а именно] главы X - «О неработных днях», Сенат во второй редакции положил резолюцию: «Написать из Уложения о том»^[731]; или при обсуждении главы XIV - «О колегейном гербе» - на полях текста была сделана заметка: «Выписать, как о печати по Уложению»^[732] - и т. д.

После каждого чтения и исправления в Сенате или на докладе царю текст законопроекта переписывался писцом с введением последних исправлений и представлялся вновь на обсуждение Сената.

Петр придавал обсуждению и выработке законопроекта Генерального регламента большое значение, поэтому часто сам присутствовал при чтении проекта. По черновым подлинным записям видно, что он принимал участие при рассмотрении пятой редакции, шестой, седьмой, десятой 15 января 1720 года и при предпоследнем обсуждении 20 января того же года в собственном своем Кабинете^[733]. В этой редакции кабинет-секретарем Макаровым сделана пометка на листе с исправлениями Петра: «Пополнено сим при слушании в Кабинете генваря 20[-го] дня 1720 г., и впредь к слушанию внесен наряд» ^[734] . Этот «наряд» состоял в дополнениях Генриха Фика, которые были рассмотрены 10 февраля 1720 года, и тогда же была подготовлена последняя редакция закона. Таким образом, проект обсуждался более двух лет, в течение которых рассматривался Сенатом с привлечением консультанта-иностранца, а также Петром в Сенате и у себя в Кабинете, а всего - двенадцать раз.

При изучении исправлений Генерального регламента, сделанных Петром, в них можно видеть, так же как и во всякой его работе над проектом закона, основные руководящие идеи, пронизывающие законопроект с начала и до конца. Такой основной идеей Генерального

регламента являлось положение, что сильным и устойчивым государство может быть только при условии правильной организации государственных учреждений и при наличии честного, «порядочного» выполнения своих служебных и гражданских обязанностей всеми - «от мужика и солдата даже до Сената». А для этого как государственные учреждения, так и каждый служащий должны были точно знать свою «должность» и честно выполнять свои обязанности, имея перед глазами закон, устанавливавший награду за заслуги и кару за нерадение и преступления по службе. Поэтому законодатель должен был в своем законе дать точное установление порядков государственной службы, «чтоб никто неведением не мог отговариваться». Генеральный регламент, как показывает самое его название, должен был предусмотреть и установить такие нормы, которые имели бы общее, «генеральное» значение для всех государственных учреждений. Среди таких порядков особенно нуждались в законодательном регламентировании те, которые в старых учреждениях порождали действительно «генеральное» явление, например московскую волокиту. Генеральный регламент и ставил своей целью, как в нем самом указывалось, «все случаи отнять, чтоб не могли чем отговариватися и через многие вопросы оное дело продолжать и замедливать» (глава XIV, пункт 6). Для этого Петр установил письменную форму указов, регламентировал точные сроки разбора дел и ответов на запросы (глава IV), определил дни и часы присутствия (главы III и XII), установил ответственность за «непотребное замедление» (глава XIV), воспретил хранение служебных бумаг на дому (глава XVI) и многое другое^{73 6}.

Следует отметить в выработке проекта Генерального регламента обычный законодательный прием Петра, который состоял в том, что при установлении какой-либо нормы, обязательной к исполнению, он неизменно сопровождал ее санкцией за неисполнение. Так было, например, при выработке Устава Военно-морской академии в Петербурге в 1715 году, 1 октября. Утверждая проект Устава, Петр прибавил: «В протчем быть так, только надлежит написать под всяким пунктом наказание по обычаю академийскому»^[735][736]. Сам же он установил наказание только к пункту 8 Устава - о соблюдении дисциплины во время экзерциции: «Для унятия крику и бесчинства выбрать из гвардии отставных добрых солдат, и быть им по человеку во всякой каморе во время учения и иметь хлыст в руках. И, буде кто из учеников станет бесчинствовать, оным бить, не смотря, какой бы оной фамилии ни был»^[737]. То же имело место и при выработке Генерального регламента. Изучая историю написания текста отдельных глав этого закона, можно видеть, как Петр с неизменным постоянством и терпением в одиннадцатой редакции законопроекта собственноручно прибавлял ко всякой главе, где это требовалось ее содержанием, соответствующее наказание за неисполнение. Приведем [лишь] немногие примеры. В главе III было установлено время служебных занятий, «приезд на службу и выезд», причем Петром было добавлено: «.под штрафом за всякий раз небытия - месяц, а за час недосидения - неделя вычета жалованья»^[738].

Особенно суров был Петр к весьма распространенному, можно сказать национальному, явлению того времени - волоките. В одиннадцатой редакции царь сделал специальное распоряжение: «Чтоб не волочили дело, особый пункт учинить»^[739]. В разработке его он сам принял участие. В окончательной редакции пункта были установлены определенные разумные сроки исполнения дел и предусмотрены все возможные случаи законных задержек. Поэтому неисполнение считалось нерадением, халатностью, преступлением по службе и подлежало

суровому наказанию. За «неответствование» в срок подчиненных органов вышестоящим и нерешение в установленные [же] сроки «челобитчиковых дел» было положено денежное взыскание: «.за каждый день по 30 рублей, ежели убытка кому от того не учинилось», в противном случае в первый и второй раз - вдвое [больше] и т. д.^[740]

Преступления по должности, нехранение «прав гражданских», по воззрениям Петра, подлежали особенно тяжкой каре. Такими преступлениями являлись: 1) кража документов, 2) разглашение [государственной] тайны, 3) злоупотребления документами и законами, 4) взяточничество и «похлебство», 5) подлог в документах. Для таких преступлений Петр установил собственноручно следующую санкцию: «За [с]ии преступления как вышним, так и нижним за 1, 3 и 5 надлежит чинить смертная казнь или вечная на галеру ссылка с вырезанием ноздрей и отнятия всего имения; за 2 и 4 ссылкою вечною на галеры или временною и отнятием всего или части имения и шельмованием или лишением чина и тяжким штрафом (ежели первое) наказать по силе прегрешения»^[741].

В результате долгой и внимательной работы над законопроектом он стал вполне русским законом. Из него было устранено все, несогласное или противоречившее установленному предыдущими законодательными актами государственному строю России, и, наоборот, введено было большое количество норм, отчасти уже изданных в форме указов, а также и вновь составленных, к воспитанию служебных нравов, выработке приемов коллегиального ведения дел и установлению внешних форм делопроизводства. Все это ограничивало произвол, способствовало насаждению законности в учреждениях и, таким образом, устраняло патриархальные и азиатские порядки в управлении государством. Вследствие этого нормы Генерального регламента были необходимы, жизненны и в полной мере соответствовали интересам и потребностям государства. Они воспитывали нацию, прививали ей культурные навыки, в которых она так нуждалась, дисциплинированность и сознание каждым ответственности за свои действия. В этом заключаются огромное значение Генерального регламента и заслуга Петра как правителя и законодателя, сумевшего в первоначальный бюрократический проект вложить так много нужного, жизненного, творческого. Этим объясняется и тот факт, что Генеральный регламент являлся источником действующего права в течение целого столетия.

На примере из другой области законодательства - по обработке Петром военно-уголовного кодекса, [или] Воинских артикулов ^[742] , - можно видеть те же черты, характеризующие Петра как законодателя, наличие основных идей, жизненность устанавливаемых им норм, соответствие их духу времени и характеру тех, для кого устанавливалась норма. В исправлениях Петром Воинских артикулов обнаруживаются два принципа, прочно вошедшие в круг его основных понятий и идей, которыми он руководствовался при установлении норм уголовного права в течение всего своего царствования.

Дело в том, что хотя источниками Воинских артикулов и были многочисленные кодексы западноевропейских уголовных и военных законов, начиная с Уголовного уложения Карла V, шведских Военных артикулов 1683 года и кончая французским «Code Militaire de Louis XIV» 1709 года, но составитель первоначального проекта, Кромпейн, сохранил еще некоторые санкции, отражавшие дух Средневековья. Его проект не мог еще отрешиться от оценки тяжести преступления с религиозной точки зрения и не был в состоянии обеспечить полную защиту идола того времени - абсолютное государство. Петр же являлся в полном смысле слова сыном своего времени. Его кумиром было государство, и ограждение его устойчивости и безопасности являлось для него [Петра] первейшей обязанностью; защита же религиозных устоев, морали,

вытекавшей из религии, а также добрых нравов была для него обязанностью второстепенной. Поэтому Петр считал тягчайшим правонарушением преступления против государственной власти, неповиновение властям, заговоры, бунты, неисполнение законов, казнокрадство и т. п. Преступления же против морали и добрых нравов не вызывали со стороны законодателя особо суровых мер. С этой точки зрения и пересматривались Петром старые законы, представленные ему в первоначальном проекте Кромпейна. Неодинаковое его [Петра] отношение к преступлениям той и другой категории сказалось в установлении санкций при исправлении проекта Воинских артикулов.

Подлинный проект - с исправлениями Петра - находится в настоящее время в Московской публичной библиотеке имени Ленина, в Рукописном отделе. Он переписан писцом и исправлен Петром, кабинет-секретарем Макаровым и еще одной рукой; последние поправки несущественны.

Рассмотрим наиболее важные исправления Петра. Начнем с артикула 133 из главы XVII - «О возмущении, бунте и драке» ^[743] . В черновике ^[744] эта статья читалась так: «Все непристойные, подозрителные сходы и собрания военных людей, через что возмущение или бунт может сочиниться, через сие имеют быть весьма запрещены». Петр уточнил и расширил понятие «сходы и собрания военных людей» так: «сходбища и собрания воинских людей, как для советов каких-нибудь (хотя б и не для зла) или для челобитья, чтоб общую челобитную писать». «Через сие» Петр уточнил: «Через сей артикул». Вторая часть артикула была принята дословно в редакции первоначального проекта: «Ежели из рядовых кто в сем деле преступит, то зачинщиков, без всякого милосердия и права, несмотря на то, хотя они к тому какую и притчину имели или нет, повесить, а с досталными поступать, как о беглецах упомянуто». С другой стороны, Петр, верный своему принципу, чтобы обиды и злоупотребления пресекались, а справедливость ограждалась законом, прибавил пункт: «А ежели какая нужда кому бить челом о чем, то позволяется каждому о себе и своих обидах бить челом, а не обще». Одновременно с запрещением коллективных выступлений со стороны военных и предоставлением им права частных жалоб Петр в других законодательных актах вменяет в обязанность начальникам особенно внимательно относиться к нуждам и жалобам подчиненных. В главе I, артикуле 2, Морского устава Петр пишет о генерал-адмирале: «Ему надлежит к подчиненным быть, яко отцу, пещися о их доволстве, жалобы их слушать и во оных правый суд иметь. Также дела их накрепко смотреть, доброе - похвалять и награждать, а за злые - наказывать».

Та же тенденция обеспечить безопасность государства от внутренних врагов, бунтовщиков, изменников путем возможно широкого сыска и розыска сказалась в исправлении артикула 205 - о признании невиновными агентов власти в убийстве преступника в случае его сопротивления при аресте. Петр в первоначальной редакции прибавил: «Однакож сие для обыкновенных воров ^[745] , а не чрезвычайных, яко бунтовщиков, изменников, которых убивством могут многие товарищи его покрыты быть»^[746].

Артикул 194 устанавливал за утаивание, кражу государственного имущества, запись в книги меньшей суммы государственных средств повешение виновного. Петр принял эту редакцию, распространив санкцию и на свидетелей правонарушения: «Тую же казнь чинить и тем, кои, ведая про то, а не известят»^[747].

Артикул 203 устанавливал наказание за «наглое» отношение к расклеенным правительственным указам. Первоначальная редакция не учитывала степени умышленности и не назначала при наличии последней более тяжелых мер наказания: «Ежели кто явно прибитые указы, повеления нарочно и нагло раздерет, отбросит или вычернит, оной тяжким денежным штрафом, жестокою тюрмою, шпицрутеном и протчим по великости преступления наказан имеет быть». Петр дифференцировал тяжесть кары в зависимости от сознательности и злой воли правонарушителя, сохранив санкцию [из] первоначального проекта только для случаев «пренебрежения», исправленного Макаровым [на] «небрежения», усилив репрессии за преступление, и [в том числе] при наличии злой воли - до высшей меры наказания: «.оной посланием на каторгу с жестоким наказанием или и смертью, а ежели пренебрежением^[748], то денежным штрафом, тюрьмою, шпицрутеном и протчим по великости преступления наказан будет»^[749].

Другой характер носили исправления законодателем артикулов, содержащих санкции за преступления против личности и добрых нравов.

Артикул 163 устанавливал смертную казнь путем колесования за убийство близких родственников и начальников, в том числе офицеров: «Если кто отца своего, мать, жену, дитя, брата, сестру или других сродников своих, что ему и им в родне той жениться невозможно, или началство свое или поставленного над собою офицера наглым образом умертвит, оного колесовать, а тело его на колесо положить». Петр исправил текст, ограничив круг лиц, за убийство которых была положена смертная казнь колесованием, только самыми близкими убийце по крови и законодателю по служебному их положению. В тексте были сделаны поправки: зачеркнуто «жену», прибавлено к слову «дитя» - «во младенчестве»; текст, начиная со слова «брата» и включая «над собою», зачеркнут, с установлением за убийство вычеркнутого круга лиц санкции «а за протчих - мечом». Исправленный Петром, текст читался так: «Если кто отца, матерь, дитя во младенчестве, офицера наглым образом умертвит, оного колесовать, а тело его на колесо положить, а за протчих - мечом»^[750].

Интересны исправления Петра в главе XX - «О содомском грехе, о насилии и блуде». Артикул 165 устанавливал средневековую санкцию за половую связь человека с животным: «Если смешается человек со скотом и безумною тварью и учинит скверность с оною, оному надлежит отсечь голову и купно со скотиною, с которою смешался, положа в ступ^[751], сжечь». Петр счел достаточным средством для обуздания порочных наклонностей только жестокое телесное наказание; он вычеркнул текст со слов «с оною» и до конца, включая «сжечь», и заменил его санкцией «оного жестоко на теле наказать»^[752]. Так же трезво, без преувеличения меры взыскания, относится законодатель и к другому преступлению против природы - к мужеложству. Артикул 166 гласил: «Ежели кто отрока осквернит или муж с мужем мужеложствует, оные, яко в прежнем артикуле помянуто, имеют быть наказаны». После исправления Петром предыдущего артикула статья 166 устанавливала, дабы повторения и другим повадно не было, обычную для того времени меру воспитания - «оного жестоко на теле наказать». Если же при этом имело место насилие, то законодатель был беспощаден и для таких случаев прибавил: «Ежели же насилством то учинено, то смертью или вечной на галеру

ссылкой наказать»^[753].

Интересны также исправления Петра о насилии над женщиной в военном походе и об обычном нарушении верности семейным узам. Артикул 167 в черновой редакции устанавливал: «Если кто женский пол, старую или молодую, замужнюю или холостую, в неприятелской или дружеской земле изнасилствует и освидетельствуется, оному без всякой милости голову отсечь». Петр ввел два облегчения: первое - вычеркнул «без всякой милости» и второе - прибавил «или вечно на галеру послать по силе дела»^[754]. Любопытно знать, что понимал законодатель под условием «по силе дела», поскольку установленное насилие всегда остается насилием. Быть может, комментарием к этому исправлению Петра способно послужить его толкование «заповедям божиим»^[755]. На шестую заповедь - «Не прелюбы сотвори» - Петр писал, какие грехи противны сему: «Есть от тех же, страха божия не имущих, есть от нужды, есть от великого вожделения». Быть может, законодатель, сам проведший весь свой мужественный возраст в походах, имея в виду живых людей своих полков, считал необходимым произвести некоторую дифференциацию тяжести преступления в зависимости от побуждений к его совершению и других обстоятельств. Однако и здесь он был далек от снисходительности, могущей обратить армию в банды разнузданных вооруженных людей. Ведь в петровской редакции судье за удостоверенное насилие над женщиной оставался выбор только между двумя видами кары: отсечением головы или ссылкой на галеры.

Признавая уместность строгих мер для ограждения женщины во время военных действий, законодатель считал совершенно лишним теми же мерами оберегать святость брака и верность супружеским узам в условиях обычной, мирной жизни. В этом отношении весьма характерно исправление Петром артикула 169, когда он одним росчерком пера отвел меч, который по указанию средневековой церкви держало государство, как верный часовой, над семьей, охраняя целомудрие супругов. «Ежели муж женатой с женою замужнею телесно смешается и прелюбодеяние учинит, - говорила черновая редакция, - оные оба смерти достойны и имеют, без рассмотрения особ, казнены быть». Петр, чуждый ханжества и лицемерия, знавший жизнь во всех ее суровых проявлениях, писал свои законы не для бледных призраков человеческих, а для живых людей своего государства, часто оторванных от нормальных бытовых условий. Он нашел приведенную санкцию неприемлемой и исправил ее согласно своим морально-общественным воззрениям: «.оные оба наказаны да будут, по делу и вине смотря»^[756].

Две строки законодательного текста Петра, введенные в закон, внесли немалое облегчение в жизнь низших сословий того времени. Привилегированные группы ни по старой, ни по новой редакции закона от суровости его не страдали. Но, например, жена матроса Ивана Степанова, Марья, которая после посылки ее мужа на службу в Ревель «жила воровски, блудно с солдатом Алексеем Сорокиным», в чем «при распросе и винилась», по новому закону была не казнена вместе со своим товарищем по несчастью, а только бита кнутом и послана на два года принудительных работ на текстильную фабрику^[757]. Таких учинивших «блудное воровство», часто оторванных от семей, при Петре I, в течение двадцатидвухлетней Северной войны и при огромном государственном строительстве того времени, было немало. Их в Петербурге архимандрит Феодосий после суда в канцелярии Александро-Невского монастыря «по правилам св. апостол и богоносных отец» отрешал от мужей и посылал целыми партиями

теперь уже не на казнь, а на «коломинковые заводы господину лейтенанту комиссару Белеутову»^[758].

Так же как в данном случае, и в других законодательных актах Петра несколько строк, написанных им среди первоначального, не им составленного проекта, изменяли в корне предлагаемую норму. Исправления и вставки Петра стряхивали с проекта феодальный хлам, пережитки, сковывающие нормальное общественное развитие, изгоняли из него средневековую санкцию или обветшалую религиозную и общественную мораль.

Подводя итоги изучения важнейших исправлений Воинских артикулов Петром, следует констатировать, что перо законодателя в эпоху преобразований находилось в руке государственного деятеля с целым рядом передовых для своего времени принципов, с точки зрения которых он последовательно и без отклонений рассматривал все разнообразие явлений, подлежавших регулированию законом. Охрана существующего государственного порядка усилением карательных мер за всякую попытку его свержения, установление ограничения самой возможности возникновения общественных организаций и даже [устройства] собраний, особенно среди военных, защита закона от внешнего даже проявления неуважения к нему, распространение кары также и на свидетелей хищения «государственных денег», сохранение жизни политических преступников при аресте для дальнейшего розыска сообщников - с одной стороны, с другой - целый ряд смягчений в наказаниях для преступников, нарушивших законы против личности, общественной и особенно религиозной морали, добрых нравов, - вот основные черты проводимой Петром уголовной политики, сказавшиеся в исправлениях им военно-уголовного кодекса.

Из исправления Петром Воинских артикулов видно, насколько самостоятельно он подходил к каждому подготовленному по его указаниям первоначальному проекту и как важны и принципиальны бывали его исправления текста законопроекта. Эти исправления еще раз подтверждают высказанное нами ранее положение, что факт написания тем или иным лицом или учреждением первоначальной редакции закона не является еще решающим моментом в правотворческой работе над этим законом.

Другой характер носили исправления Сената представленных на его рассмотрение законопроектов. Для примера остановимся на его работе над текстом Регламента Главного магистрата^[759]. Не ставя своей задачей в настоящем очерке передать полностью историю законодательной разработки текста этого весьма интересного регламента, что нами сделано в другой работе, приведем только некоторые его исправления, характерные для Сената как законосовещательного органа при Петре I.

Законопроект Регламента Главного магистрата в переводе на русский язык, как отмечено ранее, был представлен Генрихом Фиком 20 апреля 1720 года^[760].

В следующем месяце, в мае, проект дважды исправлялся со стороны стиля. Эти исправления были сделаны переводчиками Петром Волковым и - второй раз - Исааком Веселовским^[761]. После внешних исправлений законопроект подвергся переработке со стороны содержания в Сенате в редакции Б, без обозначения даты; в редакции В 20 июня; в редакции Г 3 июля; в редакции Д 11 и 12 августа и, наконец, в последний, пятый, раз - в редакции Е - в декабре: «.в присутствии ц[арского] в[еличества] в Сенате слушана (Инструкция. - Н. В. ) декабря 1720 г. и поправлена» ^[762] . Следовательно, законодательный текст Регламента

вырабатывался в Сенате в течение восьми месяцев и был предметом изучения со стороны содержания пять раз.

Остановимся на некоторых, наиболее интересных исправлениях Сената.

Особенно пристальному изучению подверглась глава V первоначального проекта (глава VI редакции Е) - «Об определении магистратов». Как было уже указано, составитель первоначального проекта считал достаточным для членов магистрата, для успешного веде ния ими городских дел, наличие только высоких моральных качеств: честности, ума, благочестия и т. п. Сенат полагал необходимым установить другие признаки годности и правоспособности при определении активных и пассивных избирательных прав для жителей городов. Такими признаками, помимо личных качеств, он посчитал принадлежность к высшим городским общественным категориям. Во второй - Б - редакции он установил: «.к чему выбрать во всех городех из мещан и первостатейных - добрых, пожиточных и умных людей»^[763]. В третьей - В - редакции «рукою господина обер-секретаря» Сената было сделано еще большее уточнение состава высших общественных категорий при установлении имущественного ценза для кандидатов на магистратские должности, а также и для избирателей: «.к чему выбрать во всех городех из гостей, и из гостиной сотни, и из гостиных детей, и из граждан первостатейных - добрых, пожиточных и умных людей»^[764] . На этой редакции пункта 2 главы VI Сенат окончательно и остановился. Таким образом, сенаторы полагали, что благоустройство городов может быть достигнуто и поддержано только членами магистрата из высших категорий городского населения. Это свое мнение они и отразили в законе.

Соответственно с установлением имущественного ценза для членов магистрата и их избирателей, Сенат в пятой - Д - редакции установил также ограничение и для личного состава городских советов. Сообщив право участия в советах городским жителям средней категории, Сенат в то же время лишил права участия в них низшие категории городского населения - «подлых работных людей», которые «обретаются в наймах и в черных работах». «А ежели случится когда к пользе города какому быть совету, и им для того призывать из первостатейных и из средних людей добрых и умных»^[765], - установил Сенат.

Столь же интересны и значительны были исправления Сената в главе IX редакции А - «О делах юстиции» (глава IX окончательной редакции - «О судах гражданских»). Сенату хорошо была известна политика Петра, проводимая им в отношении городов начиная с 1700 года. Она состояла в стремлении его всеми мерами поддержать и укрепить хиревшие русские города. Наиболее действенными условиями их роста и развития Петр считал изъятие городов из ве дения общих административных и судебных органов, установление самоуправления в городах и укрепление сословных городских властей. Указ Петра I Ратуше в 1700 году устанавливал: «В городех бояром, и воеводам, и приказным людем всех городов купецкого всякого чину людей ни в каких делех с сего великого государя указу не ведать». Далее указ наделял городские общины, освобожденные от подчинения общеобластной администрации, правом самоуправления: «А ведать их, купецких всяких чинов людей, во всяких расправных делех и в доходех тех же городов выборным бурмистром, кого выберут всем городом в бурмистры»^[766]. Ту же задачу - поднять благоустройство городов путем установления специального центрального органа для управления ими - ставил Петр и через двадцать лет, при издании Регламента Главного магистрата.

Хотя к началу работы над этим регламентом и были уже преобразованы по европейскому образцу органы административного управления и созданы на новых началах судебные

учреждения, тем не менее Петр продолжал считать необходимым для поддержания и усиления роста городов изъятие их и городского населения из ве дения общеадминистративных органов управления и суда. Поэтому Сенат должен был исправить проект в отношении городских судов в зависимости от этой основной линии политики Петра и в то же время согласовать его с общим судебным устройством России, только что установленным законодательными актами Петра I.

Первоначальный проект Фика не улавливал этой стороны организации городских судебных учреждений, поэтому Сенат, начиная уже с редакции Б, коренным образом перерабатывает законопроект. В первом же пункте главы IX редакции Б Сенат, устанавливая отдельные судебные инстанции во главе с обер-президентом Магистрата, независимые от общих судебных органов, чтобы «всех купеческих и ремесленных людей во всех грацких делех судом и расправою ведать (кроме криминалных)», счел нужным обосновать изменение положений проекта ссылкой на указ царя. «Понеже купецкие и ремесленные тяглые люди во всех городех обретаются не токмо в каком призрении, но паче от всяких обид, нападков и отягощений несносных едва не все разорены, от чего купечество весьма умалилося, и уже то есть не без важного государственного вреда» - так мотивировал Сенат отступление новой редакции Регламента Главного магистрата от текста первоначального проекта.

Однако, устанавливая отдельный суд Магистрата, Сенат счел нужным предписать обер-президенту в отправлении судебных действий и при решении дел держаться крепко норм Соборного уложения. В данном случае, как и во многих других, Сенат, не вполне сочувствуя новаторским тенденциям царя и поневоле участвуя в законодательном установлении новых норм, порядков и должностей, неизменно придерживался верного и надежного маяка - Соборного уложения.

В следующих редакциях Сенат продолжал уточнять установленные им в редакции Б общие положения. В редакции Г он расширил компетенцию городских судов включением в их ве дение и дел криминальных - «татиных^[767], разбойных и убивственных (кроме великих государственных дел)», установил инстанции городских судов и судов смешанных - Магистрата и общих судебных органов - при разбирательстве дел, в которых сторонами являлись, кроме горожан, «люди других чинов»^[768]. В редакции Д Сенат пополнил главу IX нормой об обязательном утверждении смертного приговора городских судов обер-президентом Магистрата^[769]. Наконец, в редакции Е установил, кому быть президентом в смешанных судах при челобитьях купеческих и «других чинов людей»^[770]. Таким образом в Сенате в несколько приемов была заново написана вся глава IX - «O судах гражданских» - в соответствии с политикой Петра в отношении городов.

Такую же значительную переработку претерпела и глава XIII редакции А - «О военном деле»^[771]. В третьей - В - редакции она была написана вновь на двух вставных листах^[772] и озаглавлена «О выборе в городех квартирмейстеров и об отводе квартир». По первоначальному проекту основные функции обер-президента Магистрата в вопросе об отводе квартир были весьма ограниченными: не имея дела до «гварнизона и солдатских квартир», обер-президент Магистрата только следит за возможными утеснениями и злоупотреблениями размещенных в городе войск и подает письменное сообщение о замеченных случаях обид и грабительств

обер-фискалу Сената. Последний и возбуждает дело против нарушителей установленных порядков. Другой обязанностью обер-президента по проекту являлось наблюдение за торговлей и пресечение торгов и промыслов военных людей и «маркетентов», не состоящих гражданами данного города, в котором размещена военная часть. В этом случае полное содействие должны были оказывать обер-президенту губернаторы.

В редакции, составленной Сенатом, глава XIII содержала целый ряд норм, конкретных, содействовавших установлению порядка и организации при наложении на города новой тяжелой повинности, состоявшей в расквартировании войск среди городского населения. Вот наиболее важные из них. Самое распределение войска по городам должно происходить в Военной [коллегии] и Камер-коллегии по согласованию с обер-президентом Главного магистрата. Последний у себя в канцелярии определяет пределы и возможности размещения войск в отдельных городах, принимает меры по предварительной подготовке к расквартированию для постоя войск, сносится с указанными коллегиями в случае переобременения отдельных городов солдатскими квартирами. Кроме того, обер-президент наблюдает - через специально избираемых в городах квартирмейстеров - за посильностью для города размещения положенного на него количества войск, за отношением военных людей к горожанам. В следующих пунктах Сенат точно установил меры к пресечению возможных злоупотреблений со стороны военных властей и указал обязанности обер-президента по обеспечению законных их требований и по защите городского населения в случае злоупотреблений военных властей. Наконец, также в точном соответствии с установленными ранее нормами, Сенат разрешал вопрос об ограничении торговли военных людей и находившихся при войсках «маркетентов» - полковых харчевников - применительно к положению беломестцев русских городов.

В результате законопроект в редакции Сената давал полное определение прав и обязанностей обер-президента Магистрата при размещении войск по городам. Функции его [т. е. обер-президента] при этом, как можно видеть, были разнообразны: они состояли в составлении совместно с другими заинтересованными центральными учреждениями плана расквартирования войск по городам, в наблюдении за выполнением городским населением этой повинности, в искоренении злоупотреблений, обид и грабительств со стороны военных властей и отдельных солдат, в защите торгово-промышленных интересов населения посадов от посягательств военных людей и полковых харчевников.

Все перечисленные функции обер-президента Главного магистрата, по постановлению Сената, должны были служить основной задаче - ограждения городов от разорения: «.чтоб в каждом городе грацкие^[773] люди несносными постои отягощены и от того б в торгах и в промыслах помешательства не было, и тем в казенных платежах отговорки не имели».

С той же целью Сенат установил и другое весьма важное ограждение городской общины, содействовавшее обереганию ее от распыления. В пятой - Д - редакции Сенат, в точном соответствии с политикой прикрепления к службе и тяглу, проводимой Петром I в отношении всех общественных категорий, начиная с дворянства и кончая крепостными крестьянами, ввел главу IV - «О собирании выбылых из слобод»^[774]. В ней рукою обер-секретаря Сената написана чрезвычайно характерная для социальной и финансовой политики Петра I норма о возвращении всех тех «купеческих и ремесленных людей, которые, не похотя с посадскими служить и податей платить, вышли из слобод каким-нибудь образы и подлоги в разные чины, и во крестьянство, и в закладчики и якобы за долги отданы, и о записи их в те же слободы и в тягло».

Вводя в Регламент изложенное постановление, Сенат исходил из тех же норм, которые вырабатывались им одновременно вследствие указа Петра «О беглых» от 9 февраля 1720 года - об укреплении крестьян за помещиками, о праве сыска беглых, об ответственности за удерживание у себя чужих крестьян и прочем. К тому же Сенат и в данном случае вводил

норму, вытекавшую из ранее изданного указа Петра об ограничении свободного перехода жителей городов. Еще в 1713 году, 18 декабря, Петр в указе Сенату предписал выработать целый ряд законов, в числе которых под номером третьим содержалось повеление: «Чтоб без писем не переходить из города в город»^[775].

На сделанном анализе сравнительно небольшого количества глав Регламента мы и закончим изучение исправлений [со стороны] Сената. Как можно наблюдать, сенаторы весьма серьезно отнеслись к своей задаче, в результате чего и выработали на основе первоначального проекта закон, вполне отвечавший задачам и приемам проводимой тогда Петром I политики в отношении городов. По нескольку раз Сенат возвращался к обсуждению одной и той же главы. Поэтому его пометку к пунктам 12-14 главы VI, «Об определении магистратов»: «Слушать и рассуждать еще сей пункт»^[776] - нужно считать обычным приемом Сената, так же как и самого Петра. В затруднительных случаях при обсуждении Регламента Главного магистрата Сенат также выносил постановление «Доложить», например при определении категорий - «частей» - городов при их классификации^[777], при определении состава городских советов^[778] и т. д.

Изучение работы Сената над текстами других законопроектов вскрывает те же типичные черты его правотворчества, которые можно формулировать в следующих положениях. Сенат, в общем мало склонный к новаторству, тем не менее был призван Петром I к установлению и проведению крупных реформ царя - как путем законодательства, так и практически, при осуществлении их в жизни. Будучи законосовещательным органом и высшим административным учреждением, он волей, а иногда и неволей выполнял возложенные на него функции. В своей правотворческой работе Сенат получал основные установки в указах царя, в устных его высказываниях во время сенатских заседаний или в самом проекте закона; разрабатывал все подробности законопроекта; увязывал и согласовывал его с ранее установленными административными порядками и законодательными актами, например с Соборным уложением, и делал его русским законом, написанным для русских людей. Это была большая правотворческая работа, необходимая для придания реформам Петра действенности и приемлемости и обеспечившая в значительной степени их жизненность и воздействие издаваемых законодательных актов на общественные отношения.

До сего времени мы рассматривали выработку проекта с идейной его стороны, со стороны содержания важнейших его статей, и сравнительно мало останавливались на ходе законодательной работы во времени, со всеми привходящими и сопутствующими условиями, на динамике законодательной работы.

Для освещения этой стороны законодательства Петра I приведем отрывок из нашего неопубликованного исследования «Разыскания о законодательных актах Петра Великого», из главы о ходе законодательной работы над Табелью о рангах^[779].

Специальная комиссия для выработки Табели о рангах, располагая богатейшим собранием иностранных табелей, имея под руками списки старинных московских придворных и существовавших тогда гражданских должностей, составила в конце 1720 года или к началу 1721-го проект Табели о рангах в тринадцать степеней придворных и гражданских чинов, причем в основание были положены придворные должности. К Табели тогда же были приложены «Пункты» на немецком языке с переводом на русский. Этот первоначальный проект Табели и «Пунктов» следует признать за первую - А - редакцию закона.

Проект в начале 1721 года попадает в Кабинет его величества, в руки Петра I. Работа над проектом в Кабинете, ведущаяся лично Петром, - это вторая стадия работы. Она состояла в том, что Петр просмотрел «Пункты» и исправил их; это было 16 января 1721 года, так как этой датой помечен собственноручный указ Петра о том, что «все обер-офицеры, которые произошли не из дворянства, оные и их потомки - суть дворяня»^[780], вошедший как глава XIV во вторую - Б - редакцию «Пунктов». Текст этой, второй редакции находится среди дел Кабинета Петра Великого^[781]. В основании редакции Б лежал текст первой редакции в переводе Келлермана с некоторыми сокращениями и выпусками. Например, опущены такие выражения в начале «Пунктов»: «мнится, что. прибавлены быть могут», а также все заключительное замечание: «Сие есть наше всепокорнейшее мнение» и т. д. Просмотр «Пунктов» Петром изменил некоторые главы как по содержанию, так и стилистически, например начало «Пунктов». Вместо текста, не подходящего для русского закона, - «По примеру других учреждений рангов следующие Пункты к вышеписанному прибавлены» - Петр написал новый: «Ко учрежденной вышеобъявленной Табели рангов прилагаются сии Пункты.» ^[782] В редакции Петра нет уже ссылки на примеры рангов европейских государ ств, ненужной и неубедительной в русском законе. В основном, принципиальном проект остался без изменений.

При анализе первоначальных проектов, приемов их составления мы уже имели повод остановиться на выяснении происхождения некоторых норм и тогда же высказали наблюдение, что основные положения, изложенные в них, не были заново внесены в русские служебные отношения, но уже ранее были установлены сепаратными указами Петра I и проводились на практике в государственной службе задолго до составления первоначального проекта Табели. В ней самой они были формулированы, несомненно, в согласии с действовавшими тогда законами и в зависимости от тех первоначальных указаний, которые члены комиссии получили как от самого Петра, так и от его помощников, знакомых с порядками русской государственной службы и служебными отношениями.

Дня через три после исправления «Пунктов» Петром же было рассмотрено «Объявление о рангах», составленное комиссией. Дата устанавливается пометкой, имеющейся на сделанном Петром наброске о рангах военно-сухопутных чинов с параллельным обозначением соответствовавших им чинов гражданских: «Сие писано в 19[-й] день генваря 1721 году и отдано того ж числа»^[783]. Этот набросок весьма интересен в том отношении, что он показывает личный взгляд Петра на бо льшую значимость и важность государственной службы по сравнению с придворной. Петр положил в основание «градуса» чинов Табели не придворную службу и не чины придворные, наиболее близкие всякому монарху, а службу государственную, чины военные. Мало того, когда ему был представлен Макаровым набросок рангов придворных чинов, то первый придворный чин, обер-маршалк, получил от Петра ранг не первого класса, наряду с первым военным, фельдмаршалом, а второй. На Табели Петр сделал пометку против чина обер-маршалка: «Против тайных советников действителных»^[784]. В дальнейшем, также лично Петром, было сделано сопоставление сравнительного достоинства чинов военно-сухопутной и морской службы. Эта сравнительная табель, писанная его рукою, находится в Кабинете Петра Великого^[785]. На ней точной даты нет и только имеется пометка

секретарской рукою: «1721 год». При просмотре Петром списка придворных чинов им было сделано еще одно важное исправление, касавшееся должности обер-герольдмейстера. Эта должность была помещена среди придворных чинов; здесь она была зачеркнута Петром и перенесена в список чинов общегражданских. Это обстоятельство показывает, что должности герольдмейстера Петр приписывал функции не исключительно геральдические, а общегосударственные - по надзору за службой дворян и по ее организации.

После указанных исправлений, на основании первоначального наброска Табели, доставленного комиссией, а также написанных вновь «градусов военных, сухопутных и морских чинов», можно было уже составить новый проект Табели чинов всех ведомств. При этом следует отметить, что классификация чинов гражданских была произведена Петром на основании доставленного комиссией списка «Объявления о рангах». Против каждого военного чина Петр проставил в цифрах гражданские должности из «Объявления о рангах», например «г[енерал] - ф[ельд]маршал - (нет. - Н. В. ); генералы - президенты от колегей; г[енерал-]лейтенанты - 1, 2, 3, 4; брегадиры - 9, 10, 11» и т. д.^[786]

К 20 января был уже составлен список полной Табели, который еще раз был исправлен Петром^[787]. Дата устанавливается пометкой на Табели: «Чернено^[788] в 20[-й] день генваря 1721 года и отдано того ж числа».

К 1 февраля того же года была приготовлена вторая редакция Табели. Она имеет два списка: черновой^[789] и несколько беловых. В черновом тексте следует отметить произведенное Петром дальнейшее понижение чинов придворных в общей лестнице должностей; например, первый придворный чин, обер-маршал, отнесен к четвертому классу, а обер-камергер, второй придворный чин, - к шестому. В то же время чины гвардии и артиллерии в собственноручной приписке Петра к Табели поставлены были классом выше одноименных чинов других родов военной службы.

Текст второй редакции Табели в беловом списке был подписан Петром в 1 -й день февраля 1721 года в «Питербурхе» и сопровожден характерным его распоряжением: «Сие не публиковать и не печатать до сентября месяца, дабы еще осмотреться, ежели что переменить, прибавить или убавить». Эта резолюция Петра продолжена рукою Макарова: «О чем надлежит в Сенате во время сей отсрочки думать, так ли быть всем чинам или которые переменить и как. И свое мнение к сентябрю изготовить». Приведенное дополнительное распоряжение Петра было датировано им самим 12 февраля того же, 1721 года с припиской: «Учинить по сему»^[790].

Такие же списки с подобной же резолюцией были посланы в обе военные коллегии, Сухопутную и Адмиралтейскую^[791]. [Кроме того,] при проекте Табели в обе военные коллегии были посланы [и] списки с важнейших табелей западноевропейских государств, именно: Франции, Англии, Дании, Пруссии, Швеции^[792] . На подлинных «рангах» были сделаны пометки: «С сего послан список в Военную колегию»^[793]. Самые же «ранги» были пересланы в

Сенат 22 августа 1721 года для более детального ознакомления сенаторов с вопросом. Там с некоторых документов в октябре были сняты копии с пометками на подлинных экземплярах: «Списано в Сенате октября 4[-го], 1721[-го]». После предварительной подготовки сенаторы обсудили как самую Табель, так и «Пункты». Свои замечания они изложили в записке, которая была переслана в Кабинет^[794]. Туда же были направлены замечания [от] Военной коллегии^[795]и Адмиралтейской^[796]. В конце 1721 года, [а] именно 5 декабря, Сенат вносит на высочайшее усмотрение доклад, пункт 5: «По мнениям сенатским и коллежским о рангах и по приложенным пунктам о местах»^[797]. Таким образом, Табель уже приближалась к окончательной стадии выработки.

В то же время в Кабинете шла дальнейшая работа над Табелью, шло формулирование намерений законодателя, стремившегося к привлечению русского общества на службу государству. Установленные в этот период нормы сообщили Табели по существу характер кодекса, воспитывавшего и побуждавшего русских людей, нуждавшихся еще в мерах поощрения и принуждения, к получению образования. В этом отношении особенного внимания заслуживает законодательная работа над главой XIV окончательной редакции «Пунктов» к Табели и над сепаратным указом, датированным в окончательной - Г - редакции 7 марта 1721 года, - «О выслуге чинов указными годами»^[798]. Начало разработки этого указа - А-редакции - следует отнести к 19 февраля 1721 года^[799]. В связи с работой над этим законом нужно рассматривать [и] представленную Петру записку, рассуждение камеррата Фика, поданное в Иностранную коллегию под заглавием «Реляция, каким образом молодые графы, бароны и шляхтичи в Швеции к государственным службам воспитаны и потом употреблены бывают» - «Relation auf wasz erzt die jungen Grafen, Barons und Edelleute in Schweden zu des Reiches Diensten erzogen und hernagen empoyret werden»^[800].

В начале 1722 года, [а] именно 8 января, Сенат слушал «Пункты» к учиненной Табели. При этом протокольная запись особенно отмечает обсуждение мнения Коллегии иностранных дел «о произвождении и о поступке шляхетских детей». В протоколе значится: «И то мнение исправя, приказали изготовить к докладу ц[арскому] в[еличеству]»^[801]. Через два дня, 10 января, обсуждался специальный вопрос, нашедший окончательную формулировку в главах XVII и XVIII последней редакции: «По учиненному Табелю о рангах, кто до коего ранга дойдет, и их чины имеют им быть до смерти или до извинения какого»^[802]. Кроме того, от этого чтения законопроекта осталась новая формулировка главы XIV, написанной собственноручно Петром во второй - Б - редакции «Пунктов» к Табели. В последней, третьей - В - редакции это

глава XV: «О воинских чинах, дослужившихся до обер-офицерства»^[803].

В тот же день была составлена новая редакция первых семи классов Табели. К этому времени Петром собственноручно был написан титул Табели с установлением принципа старшинства среди должностей одного и того же класса: «Ранги чинам воинским, статским и придворным, которые в котором классе чины и которые в одном классе, те имеют по старшинству времени вступления в чин между собою, однакож воинские выше протчих, хотя б и старее кто в том классе пожалован был»^[804]. Этот титул, стилистически выправленный Макаровым, на том же листе - «Табель о рангах всех чинов воинских, статских и придворных» - вошел в окончательный текст закона. С этим же титулом Табель появляется в списке рангов первых семи классов от того же числа. Список был составлен также в Сенате, в Преображенском, на Генеральном дворе и имел резолюцию Петра: «Сим рангам быть так, а протчим, которые ниже, разобрать в Сенате с членами Воинской колегии и предложить мне»^[805]. 13 января в дополнение к резолюции Петра были указаны и лица для дальнейшей работы над законопроектом: «Кабинет-секретарь Макаров объявил, что е[го] им[ператорское] в[еличество] указал двум персонам из Сената и двум же из воинских докончить Табель о рангах»^[806]. Комиссия в намеченном составе на другой же день, 14 января, собралась в Сенате; персонально она состояла из следующих лиц: сенаторов - канцлера графа Головкина и графа Брюса и военных - генерал-майоров Матюшкина и Дмитриева-Мамонова; «.и сочиняли Табель о рангах»^[807]. «Протчие господа Сената отсутствовали и были в Столовой палате и смотрели и разбирали дворян»^[808]. В том же составе комиссия работала и 15 января. 16 января законопроект слушался в Сенате. 17 января учреждена была особая должность герольдмейстера - в отмену особой комиссии «к розыску каждого чина и герба», обещанной первыми редакциями «Пунктов» к Табели (глава XIII). Около этого времени был набросан Петром и черновой проект «Инструкции герольдмейстеру»^[809]. В связи с установлением особой должности [была] изменена редакция главы XVI, вошедшая в закон.

19 января в Сенате снова обсуждались - в присутствии Петра - Табель и «Пункты» к ней, а также «Инструкция герольдмейстеру»^[810]. Тогда же был специально поставлен вопрос о гербах: «По разговоре о гербах, где и для чего кому даваны, во пример сыскать и выписать из латинских и из польских книг и объявить в Сенате». Поручено было сделать такое предварительное изучение сенаторам Мусину-Пушкину и Брюсу^[811]. Графом же Брюсом 25 января был внесен список чинов по Берг-коллегии, вошедший в Табель уже после ее

утверждения^[812].

Подписаны Петром I Табель и «Пункты» были 24 января 1722 года - по отдельности, в Преображенском^[813].

Наконец 2 февраля на заседании Сената в Преображенском Петр объявил печатные Табель и «Пункты» «и. указал оной Табель и Пункты публиковать»^[814].

Такой длинный путь прошла Табель. Начатая по повелению Петра в конце 1718 года, она была составлена в комиссии при Коллегии иностранных дел в 1720 году, обсуждалась в Кабинете, в Сенате, в военных коллегиях; просмотренная, исправленная и дополненная много раз, она является результатом большой и внимательной работы законодательного и законосовещательных органов, располагавших, как в начале работы, так и в процессе ее, исчерпывающими источниками западноевропейского государственного права.

Такая же долгая и внимательная правотворческая работа имела место при Петре I не только над четырьмя изученными нами в настоящей главе проектами, но и над всеми крупными и важными законодательными актами его царствования. В древлехранилищах СССР, и особенно в Кабинете Петра Великого в Москве, а также в бывшем Сенатском архиве в Ленинграде, сохранился почти исчерпывающий материал для восстановления подробной документальной истории законодательной выработки текста его [Петра] важнейших государственных актов. Этот материал более двухсот лет ждет своего опубликования, и отсутствие его в качестве первейшего источника наших научных сведений о Петре I и его реформе печальным образом сказывалось и сказывается еще и в настоящее время. Неимение под руками у русских историков полного, восстановленного со всеми особенностями дипломатики издания законодательных актов Петра было причиной весьма крупных ошибочных мнений в исторической науке о петровской реформе и о самом реформаторе. Эта невыявленность главнейших архивных источников, недостаточность документальных материалов в распоряжении ученых были основанием больших споров по поводу вопросов, которые по сути являются бесспорными, очевидными.

В настоящее время, в результате многолетних поисков в архивах, материалы, относящиеся к правотворчеству Петра I, нами разысканы, изучены и история законодательных текстов, за малыми исключениями, полностью восстановлена и обработана для публикации в четырех крупных томах. Надеясь на скорое их появление в свет полностью взамен монументального, пока единственного и в значительной мере устаревшего издания времени императора Николая I - ПСЗ 1830 года, - считаем лишним перечисление здесь многочисленных редакций отдельных законодательных актов Петра I. Отметим только, что, по нашему счету, «Должность Сената» имела шесть последовательных редакций, «Должность генерала-прокурора» - также шесть, «Должность прокурора Адмиралтейской коллегии» - три, «Объявление и указ е[го] в[еличества] в народ о челобитчиках» - шесть, указ «О форме суда» - четыре, Регламент Главного магистрата - шесть, Генеральный регламент - двенадцать и т. д. В «Археографическом введении» к т[ому] I «Законодательных актов Петра I», изданному в 1945 году Институтом права Академии наук СССР^[815], нами приведены правила и приемы издания столь сложного материала, которые дают возможность восстановить все стадии и характерные черты петровского законодательства, этого исключительного явления в истории Русского государства и в развитии правосознания русского общества. Эти правила и приемы были

положены в основание [работы] при подготовке указанного археографического труда.

Изложенные выше наблюдения над выработкой законов, подготовленные нами «Законодательные акты Петра Великого», а также фотокопии собственноручных писаний Петра I, составляющие основное содержание настоящего труда, приводят к выводам, не согласным с общепринятыми в русской историографии суждениями о правотворческих приемах Петра I. Из указанных источников видно, что работа в стадии «экзаминации» закона была продолжительной, серьезной, [такой,] при которой от ее участников требовались необходимые для государственных деятелей качества: размах и самостоятельность государственной мысли, знание русской действительности и предшествовавшего законодательства, а также осведомленность в иностранных законодательных источниках. Законопроект много раз прочитывался, изучался, обсуждался, в нужных случаях - с привлечением специалистов (своих, русских, а также иноземцев - со справками из иностранных законодательств и об иноземных порядках), и наконец откладывался на продолжительные сроки для окончательного обсуждения и утверждения.

Наши наблюдения над ходом законодательной работы со всей категоричностью требуют пересмотра существующих общепринятых суждений о приемах правотворчества и в некоторых случаях и о самой реформе Петра I. В частности, должны быть отвергнуты суждения В. О. Ключевского о привычке Петра I «импровизировать закон», о необдуманности отдельных реформаторских его шагов: «Сие сначала не осмотря учинено»^[816], а также утверждения его учеников: П. Н. Милюкова - о том, что «сам царь и его правительство не только не решали вопросов, но даже вряд ли их ставили»^[817], и М. М. Богословского - о хаотичности, бессистемности, ошибках, противоречиях и т. п. в законодательстве Петра Великого^[818].

К сожалению, суждения профессоров Ключевского и Милюкова перешли и в современную историографию. Сложившаяся в значительной степени под влиянием университетских чтений В. О. Ключевского и исследования П. Н. Милюкова концепция М. Н. Покровского, доведенная до крайности в его обзоре русской истории (том II), до сих пор не нашла надлежащего разбора, несмотря на появление в свет обширной книги об исторических воззрениях этого ученого, изданной Институтом истории Академии наук СССР (М., 1939)^[819]. Взгляды Ключевского и его учеников, Милюкова и Покровского, также не встретили должной компетентной критики в недавно появившемся учебнике «История СССР» для вузов, главным образом вследствие незнакомства с нашими богатейшими архивными фондами и трудности прочтения собственноручных писаний Петра I.

Подведем итоги.

1. Важнейшей стадией правотворческой работы в законодательстве Петра I являлось обсуждение и исправление законопроекта, «экзаминация» закона. Эта стадия, как и предшествовавшие моменты законодательного процесса, также нашла свое отражение во многих указах Петра, в многочисленных исправлениях текста первоначального проекта, в докладных записках, справках, доставленных осведомленными людьми, и т. д.

2. В собственноручных писаниях Петра, содержавших его распоряжения о составлении проектов законов, обычно давались и указания приемов и этапов дальнейшей законодательной работы. Обычными этапами были: обсуждение законопроекта в Сенате, составление им предварительного мнения о проекте и об отдельных его частях, доклад царю и, наконец, обсуждение и окончательное решение вопроса в Сенате или Кабинете е[го] в[еличества], в

присутствии царя.

3. При обсуждении некоторых законов проекты их иногда посылались из Сената или Кабинета е[го] в[еличества] в государственные коллегии, круг дел которых затрагивался данными законами, - для ознакомления и представления [коллегиями] своего мнения; также к дополнительной работе над проектом иногда приглашались для консультации осведомленные лица из русских и иноземцев.

4. Рассмотрение законопроекта в Сенате и Кабинете е[го] в[еличества] в присутствии сенаторов не было моментом формальным, обязательным в силу каких-либо основных законов или старого московского обычая, а являлось серьезным деловым актом, вытекавшим из существа дела, из стремлений Петра проверить целесообразность предпринимаемого шага, разработать необходимые детали и согласовать вновь издаваемый закон с ранее опубликованными законодательными актами.

5. Результаты рассмотрения законопроекта в Сенате или Кабинете царя, исправления и дополнения его, «ремарки», обычно писались по тексту обсуждаемого проекта самим Петром или обер-секретарем Сената. В сравнительно редких случаях к проекту прибавлялись отдельные листы, содержавшие дополнения и изменения текста законопроекта, сделанные в государственных коллегиях или отдельными консультантами. Такие ремарки, при отсутствии протокольных записей обсуждения законопроектов, являются особенно ценными свидетельствами для изучения хода и направления правотворческой работы при Петре I.

6. Выработка законодательных актов в эпоху Петра, несмотря на огромное их количество, не была спешной и торопливой. Законодательная работа над отдельными актами продолжалась не только месяцами, но и годами. Сроки обсуждения и окончательной выработки законов всегда определялись самим Петром. В правотворческой работе царь и его Сенат придерживались правила: «дабы еще осмотреться, ежели что переменить, прибавить или убавить», еще и еще раз вернуться к обсуждению вопроса.

7. Вследствие неизменного проведения Петром правотворческого приема «еще думать сей факт» законодательные его акты всегда имеют большое количество последовательных редакций. Каждое чтение и обсуждение закона оставляло след в виде отдельного варианта. Таких последовательных редакций - вариантов важнейшие законы Петра имеют, как правило, до шести, некоторые - меньше, но не менее трех, а Генеральный регламент, ввиду огромного его значения, имел двенадцать таких редакций.

8. Наиболее важные законодательные акты Петра, имевшие, по его выражению, генеральное значение, «решительные», были не только написаны, но и исправлены во всех последовательных редакциях исключительно рукою самого царя, например: «Должность генерала-прокурора», «Должность прокурора Адмиралтейской коллегии», указ «О крепком хранении прав гражданских», указ о сохранении внешнего порядка в государственных учреждениях (пять редакций), указ «О форме суда» (четыре редакции) и прочие. Таким образом, эти и многие другие законодательные акты являются всецело плодом правотворчества самого Петра.

9. При исправлении Петром законопроектов, написанных в государственных коллегиях, а также отдельными лицами, отчетливо вырисовываются те же черты, что и при составлении им лично первоначального проекта закона, - прежде всего, наличие основных, руководящих идей, проходящих через весь закон, с начала и до конца. Эти его идеи всегда были просты, жизненны, прогрессивны и потому плодотворны. При свете их Петр рассматривал все разнообразие жизненных явлений, подлежавших регулированию законом, и устанавливал нормы, обеспечивавшие возможность их [этих основных идей] развития.

10. Такими руководящими идеями Петра были [следующие положения]: государство и его учреждения должны служить общему благу и иметь основанием право, закон, обязательный для всех; неисполнение закона, злоупотребление им, пренебрежение государственными интересами являются тягчайшими преступлениями; каждое преступление против установленного закона должно встречать неумолимую кару со стороны государственной власти; государственные учреждения при точном разграничении дел и установлении инстанций должны действовать безволокитно, на основании уставов и регламентов; исполнение своего долга и труд являются обязанностью каждого; тунеядство - преступление; знатность лица определяется не рождением,

а заслугами его перед государством и годностью на служебном поприще, а также образованием; промышленность и торговля должны быть предметом постоянных забот со стороны государственной власти; одним из средств к поднятию этих отраслей должно служить установление органов самоуправления в городах; «поселяне суть артерии государства чего ради надлежит оных беречь и не отягчать чрез меру»; представители церковных властей не должны вмешиваться в дела гражданского управления; имущества церкви должны употребляться не на прокормление тунеядцев, а для служения обществу и т. д.

11. Сенат, участвуя в правотворчестве Петра как орган законосовещательный, наоборот, придерживался охранительных тенденций, особенно при установлении законов, затрагивавших крепостные отношения, вотчинную юстицию, а также право участия представителей общественных классов в органах самоуправления. Придерживаясь такого направления, Сенат исправлял проекты, написанные иноземцами, разрабатывал детали будущего закона, переданного царем на его [Сената] рассмотрение, согласовывал его [будущий закон] с ранее установленными административными порядками и действовавшими законодательными актами. Этой стороной своей работы Сенат если и не прокладывал новых путей и не устанавливал новых порядков, то, во всяком случае, оказывал значительное содействие законодательным мероприятиям Петра, придавая им черты большей проработанности, делая их более способными действенно влиять на общественную жизнь.

12. Одним из приемов законодательной работы Сената было представление докладов царю по поводу тех законодательных предположений, которые или были вовсе неприемлемы для Сената, или не вызывали его полного одобрения. Разрешение Петром подобных вопросов при докладе следовало обычно после ознакомления царя с мнением Сената.

13. Окончательная редакция значительного количества законов, таким образом, была плодом творчества не отдельного лица или учреждения, а являлась результатом многократного совместного обсуждения и исправления их [законов] несколькими органами: законодательным и законосовещательными. И тем не менее как весь закон в целом, так и отдельные его нормы входили в жизнь только после тщательной оценки и одобрения их Петром I.

14. Несмотря на то что в распоряжениях Петра содержались определенные указания на шведские и другие иностранные законы как на основной источник при выработке многих русских законопроектов и несмотря на составление некоторых проектов законов иноземцами, тем не менее законодательные акты Петра I в окончательной редакции становились вполне русскими, национальными законами. Они соответствовали «ситуации сего государства», в них по-своему ставились задачи и цели, вытекавшие из потребностей тогдашней России, рекомендовались и проводились приемы и средства к осуществлению их [этих задач и целей], соответствовавшие характеру и культурному уровню русских людей того времени.