Культ джигита и горские обычаи

Отношение горцев к разбою было двойственным. С одной сторо­ны, им восхищались у юношей, для которых он был средством добыть славу настоящего джигита. Об этом мы можем судить по местному фольклору.

На обратном пути горцы, отягощенные добычей, вынуждены вновь биться теперь уже с догнавшим их неприятелем. При этом они, по

Мужское надгробие с атрибутами джигита: конь, шашка, крымское ружье-кремневка, сапоги

словам автора песни, проявляют чудеса храбрости: «Один ринулся, как орел, сложивший крылья; другой ворвался в ряды врагов, как волк в овчарню. Неприятель бежит, подобно листьям, гонимым осен­ним ветром. Не туча легла на горы, столб дыма покрыл Ширак; не весенний дождь, а кровавые ручьи полились в Алазань. Горцы воз­вращаются с добычей и славой». Как правило, аварские песни XVIII— XIX вв., сложенные о героях набега, кончаются пожеланием: «Да родятся у каждой матери подобные сыны (авар. Гьединал гьареги эбелалъ васал!)» (ПК. [Услар]:1868, 39-41; ему же принадлежат все приведенные выше переводы с аварского; см.

Этот жанр песен получил у аварцев название «джарского» (авар. ЬНоралъул куч1дул). К нему относятся древнейшие произведения авар­ского фольклора, составленные, кстати, на хунзахском обшеаварском «ополченском» койне (авар. болмаи1ц1). Их сюжет — ежегодные набе­ги дружин горской молодежи на Грузию и город Закаталы (Шор), представлявшиеся певцу страной богатства и изобилия. Следует иметь в виду, что эти героические песни содержат не столько исторические воспоминания о реальных набегах, сколько трафаретные восхваления удали и мужества удальцов джигитов (подробнее об этом см.: Ахлаков: 1968, 181-182, 184). То же можно сказать и о другом цикле «разбой­ничьих песен» в аварском фольклоре XIX в., связанном с личностью уже упоминавшегося выше Хаджи-Мурата (Жирков:1927, 109-112).

Столь же популярны были песни о разбойничьих набегах дружин горской молодежи у вайнахских народов. О характере этого эпоса верное представление дает чеченская песня XIX в., записанная и пе­реведенная на русский язык К.Гатуевым. В ней девушка-горянка про­славляет своего возлюбленного:

Свою руку положу под голову моему молодцу-храбрецу.

На вороном коне ночью переплыл он Терек.

Вот он подъехал к казачьей станице — перескочил через вал.

Вот он схватил курчавого мальчугана — везет его...

Смотрите, подруги, смотрите:

Гонятся за моим молодцом-храбрецом.

И пыль и дым от выстрелов, и ничего не видно.

Смотрите, подруги, смотрите: Настигают моего молодца-храбреца. Выхватил он из чехла крымское ружье, Повалил одного казака...

Вот другая казачья лошадь скачет без седока.

Ранен мой храбрец-молодец.

Кровь течет по его руке...

Радость — счастье...

Я ухаживать буду за моим молодцом-храбрецом...

Перевязывать буду его рану шелковым рукавом...

(Гатуев:1926, 16-17.)

Надгробия шахидов в с. Кванада

С другой стороны, один из мотивов горского фольклора — осуж­дение набегов как злого, безбожного деяния.

...багулалы и чамалалы,

Что в могилах у озера Бурула...

Пусть будут души этих юношей снедаемы адским пламенем!

На кладбищенской стене поет соловей:

Тленсерухиы и каратинны, горите, брошенные в [адское] пламя! (Аварский текст см.: Тахнаева:1997, 89; пер. мой. —В.Б.)

Подобные мотивы часто встречаются в песнях и исторических преданиях, записанных у рутульнев и других народов Дагестана. Рутульский краевед из с. Шиназ Р.А.Рамазанов недавно опубликовал двустишие, в котором шиназпы с печалью вспоминают, как их стада угнали аварские мюриды Шамиля:

В город вошел народ толпою,

Быков угнали в Аварию.

В этих строках речь идет о сражении, происшедшем в Шиназской долине в 1857 г. В нем шиназпы сразились с 3000 мюридов Даниял- бека, угнавшими у них с летних пастбищ 12 000 голов скота (Рамаза­нов:1999, 222; см. также: АКАК: 1904, XII, 1050). После рейдов шамилевских войск 1840-1850-х годов и среди самих аварцев в се­лениях Хунзахского плато, согласно рапортам российских военных, было «незаметно расположения к... мюридам — как к грабителям» (Движение горцев: 1959, 370).

С осуждением о набегах «горских разбойников» (канаков) говорит Абдулхусейн Зайнулабид-оглы Ибрахимов из Кизляра, написавший в 1915 г. хронику родного города («Тарих-и Кызлар-кала»): «Так как ташгечивские качаки (жители соседнего Аксая. —В.Б.) кроме того, что грабили дворы, имущество, скот, лошадей и притесняли жителей Абсийахкента (кумыкского селения на месте нынешнего Кизляра.

Рассмотренные выше элементы местной дореформенной культу­ры — мужские союзы и культ воина-джигита — помогали небольшим общинам горцев выживать в условиях постоянных междоусобиц и за­воеваний с севера и юга, сдерживали горское общество в обстановке жестокости и насилия от сползания в состояние анархии. Как и по­всюду, в нем, конечно, были свои разбойники. Некоторые из них (например, аварский Хочбар, по преданиям живший в начале XVIII в.) даже стали героями народных песен и героических сказаний. Но, как показывают исследования историков и этнографов, профессиональ­ный бандитизм оставался в этом обществе явлением антисоциальным, из ряда вон выходящим.