Кровная месть и куначество

Ни у кого из современных кавказоведов не вызывает сомнения, что кровная месть (авар, бидул кьисас, от арабского шариатского термина кисас; аналогичное понятие есть во всех кавказских языках) была издавна широко распространена во всех районах Северного Кавказа.

О кровной мести до эпохи российского завоевания приходится су­дить лишь по косвенным данным: записям решений сельских сходов о мерах предотвращения этого явления, скупым «историческим записям» {таварих) на полях арабских рукописей XVII-XIX вв., а также по устным преданиям горцев. Следует признать возможной лишь частичную ре­конструкцию этого явления до начала XIX в. В методологическом отношении крайне опасно принимать на веру устные рассказы стари­ков о правилах кровомшения, принятых у их предков. Не говоря об ошибках памяти, нельзя забывать, что самые ранние такие свидетель­ства записаны в начале XX в., т.е. юность рассказчиков приходилась уже на пореформенное время. Еще сомнительнее мне представляется проецирование случаев кровомшения, зафиксированных в XIX — на­чале XX в., на более раннюю эпоху. Между тем эта ошибка встречает­ся наиболее часто даже в скрупулезных и точных исследованиях (см., например: Агларов:1988, 158-159; Чурсин:1995, 18-19; Бабич: 1999, 55-74).

Основываясь на записях дореформенного адата, можно с уверен­ностью говорить о том, что кровомшение было ответной мерой на оскорбление женщины, захват земли, умышленное ранение или убий­ство, а также тяжкое оскорбление словом или действием (кража ло­шади или собаки хозяина либо нанесение им увечья и т.п.) (см.: Ги- датлинские адаты: 1957, 14, 18, 32, 34).

Например, молодой человек ухаживает за девушкой, обещает же­ниться на ней, затем почему-либо отказывается от своего намерения.

В условиях малоземелья к кровной мести между тухумами и даже целыми селениями могли привести поземельные споры, в основном о праве пользования пастбищами и водоемами. Ссоры и драки нередко заканчивались увечьями и убийствами, за которые адат устанавливал кровомшение (см.: Хрестоматия по истории права и государства Да­гестана: 1999, I, 52, 69) (об аналогичных законных поводах для кро- вомщения в других районах Кавказа — Чечено-Ингушетии, Северной Осетии, Кабарде и Грузии — см.: Гаглоев:1964, 254; Барамия:1965, 15; Плиев:1969, 6; Думанов:1990, 97-98; Бабич:1999, 57; по дру­гим регионам мусульманского Востока, в частности по Египту, где кровная месть до сих пор не изжита, см.: Айру:1954, 154; Peters: 1999).

Считалось, что все эти действия пятнают бесчестьем не отдельного человека, а весь его род, тухум. Смыть это бесчестье можно было лишь кровью тухума обидчика (авар, бидул х1акь босизе — букв, «взять долг за кровь»), либо действуя до полного физического истреб­ления клана виновного (в основном в случае изнасилования), либо совершая однократный акт мести, как бы пресекая насилие — на­силием.

Мстить старались именно убийце. Если не удавалось, убивали ко­го-либо из его близких родственников, но только в исключительных случаях — общественное мнение не поощряло такие действия.

Обязанность кровомшения лежала прежде всего на родных братьях пострадавшего или убитого. В арабоязычных сводах адата для обо­значения этих лиц существовал специальный термин — «держатель крови» (араб, сахиб ад-дам) (Хрестоматия по истории права и государ­ства Дагестана: 1999, I, 49-51).

сложили балладу о сестре-героине, поехавшей в далекую Хевсуретию (Грузия), чтобы отомстить за убитого в набеге брата (Героические песни: 1971, ИЗ).

Очутившиеся на Кавказе путешественники XVIII — начала XX в., пленясь местной экзотикой, нередко сгущали краски, описывая кро- вомшение. В сборнике адатов, составленном в 1845 г. войсковым старшиной Черноморского казачьего войска А.А.Кучеровым, отмеча­лось: «Мшение у горцев развито в высшей степени... Отец семейства рассказывает уже детям своим — отрокам о мщении как о высшей добродетели, которую он внушает им выполнять непременно, а сии впоследствии внушают оное своим детям, и таким образом переходит оное мшение из рода в род, отчего получивший обиду изыскивает все средства, позволительные и непозволительные, отмстить достойно обидевшему его. На сем-то основано у них правило, что кровь отве­чает кровью, или, как они выражаются, „кровь за кровь“, то есть что убийца непременно должен быть сам убит» Деонтович:1882, I, 140). Сильно драматизировал ситуацию и А.К.Сержпутовский, проехавший по Нагорному Дагестану в начале XX в. По его словам, «месть про­должается иногда многие годы; от нее погибают не только семьи, но нередко целые селения» (Сержпутовский:1916, 288-289).

На практике в большинстве случаев кровная месть сдерживалась так называемой системой композиций — натуральных или денежных штрафов согласно нормам обычного права. По словам большого зна­тока адыгского быта Л.Я.Дюлье, «у горцев кровомщение не есть не­обузданное, неудержимое чувство, вроде вендетты корсиканцев; это скорее обязанность, налагаемая честью, общественным мнением, тре­бованием крови за кровь» Дюлье:1859, 40).

Гидатлинские адаты XV-XVII вв. и большинство других сводов норм обычного права позднесредневекового Дагестана устанавливают в воз­мещение за убийство, увечье или тяжкое оскорбление (например, изнасилование жены, прелюбодеяние) не талион, а цену крови (дият; алым) (Гидатлинские адаты: 1957, 14-21; Дагестанские исторические сочинения: 1993, 98, 144). Сохранилось немало договоров между разными обществами об унификации этого штрафа (Гидатлинские адаты: 1957, 32-33, 34-35, 38-39; Из истории права: 1968, 222, 224 226, 231-232; Хрестоматия по истории права и государства Дагестана: 1999, I, 32, 47-48, 49-53, 72-73, 74, 89-90, 98-99, 101-102; мечетный архив с. Хуштада и проч.).

Пролитая кровь представителей разных сословий горского общест­ва традиционно оценивалась по-разному, особенно на Северо-Запад­ном Кавказе и в равнинном Дагестане. По подсчетам В.К.Гарданова, изучавшего адат кабардинцев, «цена крови» князя «колебалась от 6 до 8 тыс. быков... тогда как „цена крови“ простого свободного адыга (кабард. лъхукьуэлГ) составляла в XVIII в. всего лишь 160 быков...». За убийство раба платили его «рыночную стоимость» (Гарданов: 1967, 233). По верному замечанию В.Х.Кажарова, «высокая „цена крови“ князя укрепляла и безопасность его подвластных» (Кажаров: 1994, 406). Согласно адату, кровная месть не могла быть обращена против лица, занимающего более высокое положение в социальной иерархии.

В большинстве районов Нагорного Дагестана и Чечни с сильной независимой общиной для предотвращения взаимного истребления целых тухумов было принято высылать убийцу (а в некоторых райо­нах — и его ближайших родственников) далеко за пределы владений той сельской общины и даже конфедерации («вольного общества»), откуда он происходил.

В Гидатле для примирения (авар. маслах1ат/маслиг1ат [маслахат/ маслиат] от араб, сулх, мусалаха) враждующих фамилий собирались старшины (ру’аса) всех шести селений, составлявших Гидатлинское «вольное общество». При этом совершался следующий обряд (тюрк, бет гермек). Члены враждующих фамилий становились в два ряда. Между ними стояли старшины из нейтральных фамилий. Один из них читал молитву, затем произносил речь, заклиная навсегда прекратить вражду. После этого мир объявлялся восстановленным и устраива­лось угощение (в некоторых обществах — за счет нейтральных фами­лий) (Гидатлинские адаты: 1957, 35, 39). Примирение иногда сопро­вождалось уплатой виновной стороной некоторой компенсации день­гами или имуществом, но делалось это негласно, иначе пострадавших могли обвинить в корыстных побуждениях. После примирения кров­ники становились «кровными братьями» (авар, бидул вацал, см.: Агларов:1988, 130).

Положение кровника или путника регулировалось обычаем госте­приимства, распространенным практически у всех мусульманских и христианских народов региона. «Есть три качества, — отмечал в своих наблюдениях о жизни черкесов Дж.Лонгворт, — которые в этих краях дают человеку известность, — храбрость, красноречие и гостеприим­ство» (Адыги, балкарцы и карачаевцы: 1974, 516). «Гостеприимство у черкесов считается первейшей добродетелью, и гость у них, кто бы

он ни был, есть особа неприкосновенная», — сказано в сборнике ада- тов А.А.Кучерова (Леонтович:1882,1, 125).

О гостеприимстве горцев с теплотой отзывались дореволюционные авторы, очутившиеся в самых отдаленных районах Нагорного Даге­стана, Чечни или Грузии. «Можно смело утверждать, что только свя­щенный обычай гостеприимства дает возможность проникнуть в эту почти недоступную страну», — писал А.К.Сержпутовский (Сержпугов- ский:1916, 6).

Куначеские отношения связывали не только отдельные семьи и кланы, но сельские общества или даже государства. Об этом свиде­тельствует один любопытный документ. Когда в 1774 г. Кабарда отошла по Кучук-Кайнарджийскому миру к России, которая свои притязания на нее обосновывала тем, что кабардинцы с XVI в. плати­ли дань московским царям, то кабардинцы написали русским властям, «что они никогда в российском подданстве не были и если со времен царствования Иоанна Васильевича имели сношения с этим государ­ством, то не как подданные и покорные царю, а лишь как конаки (т.е. кунаки.—В.Б.)» (Броневский:1996, 123). В данном случае кабар­динцы апеллировали к хорошо известному горцам правилу, согласно которому любой гость считался гостем всего общества или княжества, которое должно было обеспечивать его безопасность всеми доступ­ными ему средствами.

В Нагорном Дагестане похожие отношения иногда устанавлива­лись между ханствами и «вольными обществами». Недаром в ботлих- ском, годоберинском, чамалинском и ряде других андийских языков слово «аварцы» (подданные Аварского ханства) стало синонимом «гостя, кунака» (Смирнов: 1989,135-141; подробнее об этом см.: Бобровников: 1998b, 111, 129; 2001r, 74, 93).

Согласно адату, к числу особо тяжких и бесчестных проступков относилось нарушение неприкосновенности лиц, находившихся под за­шитой общины: гостей, путников, кровников-канлы, дибиров, суфиев, пастухов или других наемных работников, временно обосновавшихся в селении ремесленников. Имелись специальные постановления по союзам обшин (а не только по одному селению), оберегавшие кровни­ков, нашедших защиту у общества. «Если [канлы не из нашего союза] был убит по наводке и доносу, — говорится в постановлении Гидат- линского союза, — то на доносчике лежит выкуп (дийа) и кровная месть» (фа-‘алай-хи... дам) (Гидатлинские адаты: 1957, 26; пер. мой. — В.Б.; см. также аналогичное постановление аварского селения Обода: Хрестоматия по истории права и государства Дагестана: 1999, II, 98).

Примечательно, что доносчик приравнивается к убийце и к нему применяются адекватные меры: дият, или кровомщение, — настолько велика цена нарушения иммунитета лица, находящегося под покрови­тельством общины на ее территории.

Согласно обычному праву, тухум (кабила) считался неделимой со­циальной единицей и юридическим лицом. Это представление отра­зилось в обычае совместной присяги. Чтобы снять с себя подозрения в совершении какого-либо преступления или противоправного по­ступка в случае, когда явных улик не было, член тухума должен был «очиститься» совместной присягой сородичей (тахлиф). Существовал специальный юридический термин, означавший человека, приносив­шего такую присягу, — тусев (тюрк.). Присягавшему было достаточно поклясться именем Аллаха, что подозреваемый невиновен в возводи­мом на него преступлении. Однако чаше в дореформенном Нагорном Дагестане применялась так называемая кебинная присяга по адату (кебин талак, хатун талак). В случае открывшегося лжесвидетельства поклявшийся обязан был развестись с женой. Уличенный холостой лжесвидетель, принесший кебинную присягу, передавал в вакф мест­ной мечети свою землю (араб. мулк).

Количество присягающих различалось в зависимости от тяжести обвинения. Очень серьезное дело о прелюбодеянии требовало у авар­цев совместной присяги 26 человек. Характерное постановление Цекубского джамаата по этому поводу гласит: требуется «присяга (тахлиф) пятнадцати ближайших сородичей (акариб ар-раджу л), что­бы снять... [обвинение] в прелюбодеянии». В том же адатном кодексе говорится: «...вместе с [подозреваемым в] краже лошади клянутся [, чтобы обелить его,] пятнадцать мужчин из его тухума (мин кабила- тих), в краже быка — семь, коровы — пять, овцы — один», но «если кто-либо не признает себя виновным в поджоге [чужого] мулька (част­но-семейной собственности. —В.Б.), то должен очиститься присягой (би-халф) пятнадцати сородичей из своего тухума (мин кабилатих); если же он не признает себя виновным в поджоге харима (неделимых

общинных угодий. — В.Б.), то [также] должен очиститься присягой пятнадцати мужчин, по пять человек от каждого тухума (мин кулл кабила) [селения]» (Хаза каус расма’ цекал ва ‘адати-хим: 1965, 104, 105, 106; пер. мой. — В.Б.). Нередко руководители клана пытались не допустить своих родственников к лжесвидетельству, боясь поло­женного за него по адату наказания.

2