«Искоренение» кровной мести при Советской власти

При Советской власти нормы кровомшения претерпели значитель­ные изменения. Революция 1917 г. и Гражданская война (1918-1921) сопровождались ростом преступности. Повсюду на Северном Кавказе действовали банды.

В Дагестане, по данным прокуратуры за 1924 г., 80% всех тяжких уголовных правонарушений совершалось на почве кровной мести (Даниялов:1988, 188; ср.: Мисроков:1979, 33). В 1928 г. специаль­ная комиссия Президиума Дагестанского ЦИК отмечала рост общего числа убийств, и особенно случаев кровной мести. В связи с этим НКЮ ДАССР было поручено разработать программу необходимых мероприятий по предупреждению преступлений такого рода. Под ру­ководством народных судей в сельских районах с середины 20-х го­дов создавались общества «Долой кровную месть!» (ЦГА РД, ф. р-187, оп. 6, д. 45, л. 60). В 1928 г. в УК РСФСР была введена глава X — о «Преступлениях, составляющих пережитки родового быта», соглас­но которой было запрещено взимать дият за убийство (ст. 194-195) и совершать ишкиль (баранту, ст. 200, 202). Любопытно отметить, что для пресечения кровной мести, баранты и других типичных для Даге­стана уголовных преступлений глава X использует и наказания, заим­ствованные из дореволюционного адата, такие, как изгнание убийцы и его ближайших родственников из общины его кровных врагов

(ст. 195), денежные компенсации (ст. 199, 200, 203, 204). К концу 20-х годов советские юристы вернулись к дореволюционной квали­фикации кровомшения как убийства, совершенного при отягчающих обстоятельствах.

Однако избавиться от этого зла не удавалось. В 20-е годы мягкие меры наказания в отношении убийц, происходивших из социальных низов, приводили к тому, что, досрочно освобожденный, убийца воз­вращался в свое родное селение, где его вскоре убивали родственни­ки погибшего. Сами горцы с презрением относились к подобным при­говорам советских судов, которые за глаза называли «принимая во внимание». «Один, убивает другого, — говорили крестьяне, — и попа­дает под суд, а суд со всей строгостью присуждает убийцу к 6-8 го­дам заключения, и еще со строгой изоляцией, а потом, „принимая во внимание" его происхождение (бедняк, батрак, рабочий и т.д.), его темноту, то обстоятельство, что он судим впервые и т.д., сокращает срок наполовину, а там подоспевают разные манифесты, годовщины и т.д., и не проходит двух лет, как убийца уже дома. Ясно, что кров­ники возвратившегося домой убийцы не могут мириться с этим, и вот происходит второе убийство, а там третье, четвертое...» (Даниилов: 1988, 188).

Вот один характерный случай. В 1923 г. крестьянин-середняк Пулен-оглы из с. Акуша Даргинского округа Дагестана убил своего односельчанина, тоже середняка, Кайнура Зайнутдин-оглы. Отсидев в тюрьме всего год, он вернулся домой и вскоре был убит ночью бра­том убитого Абдуллой Зайнутдин-оглы, с которым был еще один аку- шинец. Убийц арестовали, но вскоре выпустили за недостаточностью улик. Между тем кровомшение ширилось. В 1926 г. дядя Пулен-оглы, Магомед-оглы, застрелил следователя Магомеда Кайнурова из тухума своих кровников, считая, что тот смягчил наказание Абдулле Зайнуг- дин-оглы. Окружной суд рассмотрел новое убийство, но вновь оправ­дал обвиняемых за недостаточностью улик (UΓA РД, ф. р-117, оп. 7 д. 74, л. 207-208).

Шариатское правосудие, узаконенное в республике в начале 20-х го­дов, также не могло справиться с кровомшением.

ским материалам, собранным Далгатом, «ни один подобный приговор шариатских судов не был приведен в исполнение» (ИГА РД, ф. р-37, оп. 19, д. 8, л. 6).

В 30-50-е годы борьба государства с кровной местью усилилась. На Северном Кавказе стали применять более суровые меры пресече­ния этого преступления. Еше в 20-е годы представители Прокуратуры Дагестанской АССР и Чеченской АО просили Центр разрешить при­менять смертную казнь за убийства, совершенные «на почве кровной мести» (Мокринский:1927, 109; см. также: Архив Дагестанского обкома КПСС (ныне в составе ЦГА РД, ф. р-1, оп. 6, д. 270, л. 9- 10). Тем самым они фактически выступили в поддержку древнего та- лионного принципа адата, запрещенного во время реформы обыч­ного права в XIX в. Однако Москва отклонила эту поправку к УК. По настоятельной просьбе Прокуратуры Северо-Кавказского края в 1931 г. пленум Верховного суда РСФСР в Москве принял поправ­ку к Уголовному кодексу Российской Федерации. С этого времени убийства на почве кровной мести стали рассматриваться как «госу­дарственные преступления» по ст. 58, п. 8, за совершение которых предусматривалась высшая мера наказания — расстрел (УК РСФСР: 1935, 109).

С конца 50-х годов кровная месть в регионе пошла на убыль. Немало кровников в годы сталинских репрессий погибли в ссылке или лагерях, куда они попадали по доносам и ложным обвинениям представителей враждующих с ними фамилий. По новому Уголовно­му кодексу РСФСР убийства, совершенные на почве кровной мести, рассматривались как умышленное убийство, совершенное при отяг-/ чающих обстоятельствах (ст.

К 70-80-м годам число официально зарегистрированных случаев кровомшения по всему Северному Кавказу значительно сократилось. Согласно статистике МВД Дагестанской АССР, преступления, ква­лифицированные как «пережитки местных обычаев (включая кровную месть)», составляли лишь 0,7% общего числа преступлений в респуб­лике (Юнусов: РФ ИИАЭ, ф. 3, бп. 2, д. 441, л. 35, 58). Следует за­метить, что цифра эта, вероятно, сильно занижена. Дело в том, что к этому времени существовала установка на изживание «пережитков прошлого» на советском Кавказе, в связи с чем происходила подта­совка официальной статистики. Многие дела по кровомшению прохо­дили в ней как простые убийства и ранения. Такая фальсификация данных отмечена и в других республиках региона, в частности в Гру­зии (Барамия:1965, 16).

В послевоенные десятилетия центром этого вида преступлений ста­ли большие города, выросшие на равнине. Вместе с семьями пересе­ленцев в города перекочевала и кровная месть. Она заняла свою

нишу в структуре городской преступности. По данным МВД, в конце 70-х — начале 80-х годов месть была основным мотивом 47% заре­гистрированных в больших городах телесных повреждений и 70% убийств (Юнусов: РФ ИИАЭ, ф. 3, оп. 2, д. 441, л. 58). Наряду с мужчинами своим кровникам стали мстить и женщины. Из жертв кровной мести они все чаше становились ее активными проводника­ми. Судя по моим полевым материалам, с 60-х годов в больших горо­дах на равнине некоторые семьи кровников для наказания своих обидчиков начали нанимать профессиональных убийц. Такие случаи отмечены также в Аджарии, Абхазии и Казахстане (данные, приве­денные в канд. дис. А.С.Джандиери и С.Х.Жадбаева; цит. по: Бабич: 1999, 200; см. также: Искандер:1991, 229-250).

Мотивы и способы кровомшения особо не изменились. Поводом к кровной мести в советское и постсоветское время были и остаются, с одной стороны, умышленное или неумышленное ранение и убийст­во, с другой — оскорбление женщины и прелюбодеяние.

Так, в 1962 г. в с. Кванада Цумадинского района Дагестана сель­ский учитель Камиль родом из с. Тинди в состоянии опьянения за­стрелил кванадинца Расула, с которым враждовал уже много лет. Убийца был тотчас же арестован и осужден на 10 лет лагерей. Но, после того как он вышел на свободу и вернулся домой, брат убитого, Али-Хаджи, в отместку убил Камиля (полевой материал В.О.Бобров­никова, собранный в 1996 г. в Пумадинском районе РД).

На горном хуторе Уна в Ругульском районе Южного Дагестана в 1985 г. произошел следующий случай. У жившего здесь колхозника Гаджи была сварливая и скупая мать. Пытаясь отучить сына от расто­чительного гостеприимства, она спрятала его бурку, сказав сыну, что бурку, издеваясь над ним, унес его гость из соседнего селения Шиназ, который временно жил в Уна с женой и сыновьями. Гаджи оставил навет без внимания. Тогда через несколько дней мать сказала сыну, что тот же гость пытался ее изнасиловать. Гаджи бросился к дому шиназца, но не застал его там и зарезал кинжалом его 12-летнего сы­на. Обнаружив затем в поле своего «обидчика» со вторым сыном, он опасно ранил обоих кинжалом и скрылся в горах. Вскоре дело дошло до сведения властей, которые распорядились послать в Уна несколь­ко десятков вооруженных шиназцев для поимки убийцы. Машина с шиназцами случайно задавила Гаджи, преградившего ей дорогу. Шофера этой машины родственники Гаджи несколько лет таскали по судам. Шиназцы же покинули хутор Уна, который вскоре совсем обезлюдел (полевой материал В.О.Бобровникова, собранный в 1997 г. в Ругульском районе РД).

В сельской местности поводом к кровомшению оставались позе­мельные споры. В советское время они не раз возникали сначала ме­жду сельскими обществами, а затем между колхозами и совхозами.

Согласно докладной записке Наркомзема ДАССР в Дагестанский ЦИК от 13 октября 1924 г., поземельные споры между сельскими обществами доходили до вооруженных столкновений больших групп мужчин и женщин, в результате чего случались и убийства, и ранения (ЦГА РД, ф.

Так, в ходе поземельного конфликта дагестанского селения Анди и чеченского селения Цонторой в годы Гражданской войны андийцы убили на спорном участке цонтороевна Ота Или Хаджиева. В отме­стку в 1925 г. цонтороевцы убили андийца Хангерея Абукулайтли, который не раз до этого угонял их стада с того же участка. Для раз­бора дела в 1926 г. была назначена дагестано-чеченская комиссия (ЦГА РД, ф. р-127, оп. 166, л. 1-9; ср.: д. 163-165, 167-168).

В 1937 г. в Цумадинском районе Нагорного Дагестана двое кол­хозных сторожей с. Хуштада захватили потравивший пастбища их колхоза скот соседнего колхоза с. Тинди. Чабаны-тиндинцы пытались отбить стадо. Они легко ранили обоих сторожей, но и сами получи­ли ранения. Тогда по тревоге около 400 мужчин и женщин из Тинди и 80-100 хуштадинцев сошлись для боя. Представители районных властей успели явиться на место инцидента и приостановить побои­ще. 24 человека с обеих сторон было задержано, а зачинщики столк­новения присуждены к разным срокам лагерей (ЦГА РД, ф. п-1, on. 1, д. 3785, л. 41-42). Однако периодические стычки тиндинцев и хуштадинцев продолжались в течение еще почти 20 лет (частные архивы М.Пахрудинова, с. Тлондода, и Б.Кебедова (Б.Мухаммада),

г. Кизилюрт[††]).

Во время судебного разбирательства обоих столкновений местные власти выгораживали своих односельчан. Подобные случаи отмечены в Чечено-Ингушетии, Северной Осетии и Кабардино-Балкарии (см., например: Бабич:1999, 175-176).

Как и в дореволюционную эпоху, при Советской власти в случае столкновения кланов-тухумов или целых общин сторону, признанную виновной, порой выселяли в отдаленные места республик и областей. Так поступили в 1926 г., когда из горного селения Ругуджа в Авар­ском округе Дагестана была выселена на равнину большая часть ту- хума Омара Хондочилава, зачинщика длившихся более пяти лет меж- тухумных столкновений. Земли были выделены в отдалении от кровни­ков в переселенческом ауле Пильтиевский (ЦГА РД, ф. р-37, оп. 20,

д. 73, л. 115o6.). Виновные в убийствах, поджогах и нанесении уве­чий были сосланы без семей за пределы ДАССР.

После кровопролитных столкновении из-за спорных пастбищ горных селений Эчеда и Саситли, произошедших в 1928 г., специальная ко­миссия Президиума Дагестанского ЦИК решила переселить на равнину в двухнедельный срок всю обшину с. Эчеда, виновника постоянного возобновления конфликта. Против эчединской администрации было воз­буждено уголовное дело (ЦГА РД, ф. p^37, оп. 20, д. 100, л. 99; оп. 21, д. 19, л. 1). В архивах сохранились описания сотен подобных дел.

Для примирения кровников районные советы неоднократно соз­давали примирительные комиссии. В них кроме представителей враж­дующих сторон и местного колхозного начальства с 50-60-х годов стало принято включать стариков. В 1957-1962 гт., при возвращении на Северный Кавказ депортированных в 1944 г. чеченцев, кровни­ков вызывали в примирительные комиссии и брали с них подписку о прекращении вражды. Существование разных видов примирительных комиссий отмечено в советское время в коллективных хозяйствах селений Акуша, Кванада, Нижнее Казанише, Хаджал-махи, Хунзах, Цада, Шиназ и многих других (ЦГА РД, ф. р-37, оп. 24, д. 31, л. 12). Власти порой закрывали глаза на посредничество дибиров и дру­гих религиозных лидеров селений в примирении-маслахат (ЦГА РД, ф. р-37, оп. 21, д. 14, л. 31).

К 1960-1970-м годам сам обряд примирения сильно изменился. Он перестал включать в себя распространенный на дореволюцион­ном Кавказе красочный обряд принятия убийцы в клан его кровных врагов путем установления искусственного молочного родства между убийцей-канлы и родителями убитого (бет гермек). Этот и другие обряды, вплоть до 1940-х годов сопутствовавшие примирению кров­ников, в послевоенные десятилетия уже не отмечены исследователя­ми. Теперь обязательно только угощение всего селения, оно и знаме­нует окончание кровной вражды (полевой материал В.О.Бобровни­кова, собранный в 1995-1997 гт. в Махачкале, Дербенте и разных горных районах РД). В отмирании дореформенной адатной обряд­ности следует видеть результат распада горских тухумов и влияния на горскую деревню современной городской цивилизации.

Не менее сильные изменения претерпела к 1970-1990-м годам и сама кровная месть. Хорошо известные вплоть до 1940-1950-х годов случаи продолжения кровомшения в двух-трех (и даже до семи) поко­лениях кровников отошли в прошлое. Теперь конфликты этого типа развиваются гораздо быстрее. Кровная месть уже не распространяет­ся на клан кровника. Обычно дело ограничивается ответным убийст­вом или ранением убийцы или его ближайших родственников. Ослаб­ление как адатных, так и советских правоохранительных механизмов в постсоветское время привело к вырождению кровомшения в само­суд, учиняемый над убийцей родственниками или односельчанами потерпевшего.

5